Оружие

— Все они такие… Ты лучше налей.Огромный низкий подвал, глубокая подземная яма без окон, с единственным входом. Несколько столов со скатертями, наподобие онуч, «трупы» смертельно пьяных у стены.Остальное все разгорожено на маленькие каморки, где с дверью, а где и с занавесками вместо двери.Тускло, как в бане, светили сквозь испарения, туман и дым синие газовые рожки.— Как тут Бабкина Пуда Иудовича найти? — спросил Чивьин у полового.— Вон, — ткнул пальцем в одну из каморок парень с разбойничьей мордой.— Наверное, еще трезвый. Они под утро напиваются до бесчувственного состояния.Зашли в каморку. Газовый рожок. Стол. Четыре стула. Кроме них только только стать половому. Перегородки из голых досок. Смрад и грязь. Отовсюду крик, словно молотом, бьет по голове. За столом, опустив голову на лиловую от вина — хоть выжимай! — скатерть, спит человек в кафтане старого покроя.Алесь хотел сразу уйти. Но человек поднял голову, и под нею оказался носовой платок, сложенный в несколько раз.— А?Лицо было бледное от вечного мрака, прокуренного воздуха и вина, но широкое, умное. Небольшая бородка. Волосы, стриженные в скобку, но пробор не посередине, а немного сбоку — шикарнее.— Что ж это вы себя так убиваете? — спросил Чивьин. — Разве ж так можно? Без воздуху, без света.— А вам что? Вы кто такие?— Мы от начетчика.— А а… Половой!Половой появился сразу, — видимо, подслушивал. Слишком уж необычным посетителем был в этом подвале Алесь.— Блинков на заговенье. С тещей. Всем… Икры наложи в миску да лучком— им, родненьким… Да водки.— Какой прикажете?— Моей… Самой дешевой… С красной головкой… А если будешь под дверью торчать, горчицей нос вымажу и заставлю с таким носом два часа стоять.И обратился к гостям, которые уже расселись:— Ну…Алеся мутило от спертого воздуха, от дыма, от галдежа и шума, от звуков беспробудной пьянки, которая, видимо, здесь никогда не кончалась.— Начетчик велел приколоть флейты от кислой шерсти по ер веди он, — сказал Алесь.— Гм. — Бабкин внимательно посмотрел на него. — Ну, хорошо, выпейте, пока что до чего, посидите.Половой уже стоял на пороге. Алесь даже удивился. Словно скатерть самобранка лежала за занавеской. Явился чертом из табакерки и уже ставил на стол горки блинов, поливал их маслом, раскладывал на голых досках (скатерть сдернул мизинцем и швырнул в угол) ножи и вилки.На минуту исчез и поставил на стол четыре холодные бутылки.— За это — люблю, — сказал Бабкин. — А волосы все равно выдеру. Ты это по омни.Алесь дал половому рубль — лишь поскорей бы исчез. Его мутило, он боялся, что может вырвать просто в угол.— Тут насчет этого запросто, — сказал Бабкин. — Блюй, голубчик, уберут. Потому и сидим, что запросто. Женщин нет, хочешь — матерись, хочешь — кричи. И не надо нам, троглодитам, ничего, кроме чтоб нас не трогали. Ни неба, ни света, ни воздуха, ни счастья.— Не понимаю, как вы можете здесь пить, — сказал Алесь.— И ты выпей. Вот увидишь — сразу полегчает… Ну, за дело…Алесь выпил вонючую водку. Она была противная, однако ему действительно полегчало. Не так раздражал галдеж, да и нос не так принюхивался к смрадному, аж липкому, туманному воздуху.— Притерпелся, — сказал Бабкин. — Да это что? Ты вот отсюда выберешься да, наверное, в баньку поедешь, паром бубновский смрад выгонять. А что делать тем, кто здесь годами… всю жизнь… кроме ночи?