Оружие

Алесь содрогнулся:— В хорошее же место ты меня везешь.— И это нужно видеть, — грустно сказал Чивьин. — Ф фу у, отбились все же. Сам не верю.— Ты барина благодари, — сказал Макар. — Если б не он, полетел бы ты к своему, дониконовскому, богу.Подъехали к богатыревскому подворью. Строения как крепость, были обнесены высоким забором, ворота — мощные.От вешал с бычьими шкурами несло нестерпимым смрадом. У ворот сидели два сторожа и спорили о петушиных боях.— Нет, ты мне не говори. Птицу надобно кормить сухим овсом и шариками из черного хлеба.— И ничего из него не получится. Ему, молодому, надобно обрезать гребень и сережки и тут же самому дать исклевать. Вот тогда это будет птица! А потом уже доводить до положения.— Где хозяин? — спросил Чивьин.Вид у него был потрепанный.— Что это ты, батюшка, как из бутылки вылез?— Не твое дело, морда. Где хозяин?— Бык выдрался из под стеговца. Его сейчас травят на кругу.Направились к кругу. Еще издали увидели большое множество народа, услышали гомон, увидели в кругу огромного черного быка — он рыл копытами землю.Могучий красавец зверь глядел налитыми кровью глазами, подбрасывал рогами землю, прыгал. А вокруг возбужденно выл народ.— Вон Богатырев, — сказал Чивьин.Посреди этого ошалевшего сброда оставался спокойным лишь пожилой человек с резкими чертами лица. Он невозмутимо курил длинный чубук. Мальчик лет двенадцати (будущий известный певец, собиратель народных песен и беллетрист Павел Иванович Богатырев (1849 1908)) стоял рядом, с ужасом наблюдая за бешеными прыжками животного.— Здорово, Иван, — сказал Чивьин. — Что ж это твои люди делают?..— Погоди! — сказал Богатырев. — Потом…— Тятенька, — сказал мальчик, — не приказывайте вы… Не надо.— Эх, Павлуха, ничего ты не понимаешь. Это — деньги… День ги.Мальчик умолк. Алесь поймал его взгляд и улыбнулся. Тот ответил кроткой, но в чем то уже и не без лихости богатыревской улыбкой.Чивьин сопел, с гневом глядя на хозяина. Теребил клинышек бороды.Бык вдруг помчался по кругу. Вытягивался в воздухе, дугой выгибал хвост. И по кругу, вместе с ним, взрывался и угасал восторженный рев.— Зверь! Зверь! — кричала публика.Алесь видел сотни людишек с оскаленными ртами, с потными блестящими лицами, видел прилипшие к вискам волосы, измятые дворянские шапки, поддевки, фартуки мясников, вытянутые над головой руки.— Звер ри нуш ка!— Ух ты, атласный мой!— Бог гатырев, уже хватит! Спускай собак!— Рядовых давай, чистокровных!Зверь ревел.Неподалеку от Алеся рябоватый купец с умилением глядел на быка, дергал ногами от нетерпения и чуть не со слезами кричал:— Ну пошла, что ли?! Пошла?! Пошла?!— Ты что воешь, чертомолот? Рожа лопнуть готова, а нервнай!Бык поднял голову и протяжно заревел. Ему было страшно, но он готовился дорого продать жизнь. Вокруг незнакомо, совсем не так, как на скотном дворе или травянистом поле, смердело потом, табаком и испарениями человеческих тел. И зверь кричал, аж шевелилась на запрокинутом горле волнистая лоснящаяся шерсть.Богатырев взмахнул рукой.Со скрежетом поднялось окошко в ограждении. Огромный пес пулей вылетел из него и оробел — пошел в обход быка. Бык был совершенством, и пес был совершенством.— Бушуй! Бушуй! — заревела толпа.В окошко вслед за Бушуем выскочил второй пес, тоже, видимо, семь с половиной четвертей в длину от ушей до хвоста. У этого глаза были налиты кровью, а шерсть отливала синевой.