Оружие

— Скоро.— Я знаю. Так прощай.— Денис Аввакумыч! — воскликнул Алесь. — Да как вы могли подумать, что я исчезну?— Дело может принудить.— А я все же заеду. А чтоб поверили, оставлю у вас Лебедя и щенка.— Ну, гляди, — повеселел старик.…Участием новосельцев в деле был недоволен лишь Кирдун. Ворчал:— Связался с отребьем, с подонками… Кня язь…— Перестаны» Самому тошно.— Тогда зачем?— Освободить Андрея — вот зачем. Он из за меня, если подумать, сел. А ты согласишься вчетвером нападать на этап? На полувзвод караульных?— Семеро тоже не сахар…— Так вот и молчи.Алесь и сам знал: риск огромный. Действовать надобно решительно, не колеблясь ни минуты, и даже при этом условии шансов остаться в живых почти не было. Они четверо шли на это сознательно: Алесь и Кондрат — как кровные, Мстислав — из за дружбы, Кирдун — потому что на это шел Алесь. И он не жалел троих новых. Сами сели за стол с Хлюстом, сами напали на бричку, сами должны были погибнуть от ножа, если б не он, Алесь.Пусть платят.…И вот он сидел и сквозь опущенные ресницы видел, как блестит на солнце уложенный булыжником отрезок дороги, как, если перевести взгляд направо, брусчатка кончается и начинается грязь, месить которую до самого Нижнего, увалы и дорога, то ныряющая в ложбины, то (далеко далеко) взбегающая на гряды пригорков.А если посмотреть налево — увидишь голый, но уже слегка позеленевший массив Измайловского зверинца и дорогу.И на дороге — ни души.А вон там ободранное, ржавое золото куполов Всесвятского монастыря. А на дороге — ни души…«Что могло случиться с этапом? Почему не ползет?»Алесь был на отправке прошлого этапа.…Желтый, обшарпанный дом у заставы. Возле него жмутся провожающие. Большинство из них отстает от этапа здесь — примиряются. А часть — вон там, возле «слезного» Лесного острова, за три версты отсюда. Какой смысл идти дальше? Не дозволяют, да и не нужно, все равно не поможешь.И почему только там не засыхают березы?.. Столько слез… Разлука навсегда.…И вот выводят из желтого этапного дома людей. Висят над головами рыдания, бабы ломают руки, мужчины глядят в землю.Построили. Повели. Впереди те, у кого кандалы и на руках, и на ногах. Затем — те, у кого только ручные. За ними — те, что вовсе без кандалов.А потом телеги с больными, детьми, бабами.Боже мой, боже! Как будто вся империя снимается с места и тащится на край света…Скрипят колеса. Едут. Как табор. Как татарские арбы. Как печенежские башни… Звенят цепи, ружья стражи.В грязь и пыль. В зной и снег. Все. Все. Каждый понедельник и вторник.И пойдут. Пойдут. А мимо них будут пролетать тройки с серебряными колокольцами. Будут стоять богатейшие постоялые дворы, ибо это не только дорога слез, но и дорога «к Макарию», на ярмарку. И одни будут везти товары, а другие всю дорогу жить милостыней, а потому перед каждым селом затягивать «песню милосердия», в такт ей бряцая кандалами:Милосердные наши батюшки, Не забудьте нас, невольников, Заключенных, Христа ради!Пропитайте ка, наши батюшки, Пропитайте нас, бедных заключенных!Сожалейтеся, наши батюшки, Сожалейтеся, наши матушки, Заключенных, Христа ради!Мы сидим во неволюшке, Во неволюшке — в тюрьмах каменных За решетками железными, За дверями за дубовыми, За замками за висячими, Распростились мы с отцом, с матерью, Со всем родом своим, племенем.И так изо дня в день.Куда ведешь, дорога? На торжище? В рудник?