Седая легенда

Росло угнетение, и голод детей, и бесчестье взрослых. И в эти тяжелые годы люди начали верить в такое, от чего прежде открестились бы и забыли.Белорусы ожидали прихода мужицкого Христа. Евреи — мессию из Турции. Первые знали, что мужицкий Христос уже здесь, но пока не объявился. Знали, что уже и конь для него растет в мужицкой хате — пока еще жеребенок, белый, а глаза, грива и хвост золотые. И кто то его уже видел и болтал об этом в корчме.— Скоро появится, ожида айте. Если только антихрист раньше не придет.Антихриста тоже можно было ожидать, больно уж много стало несчастья, больно уж злы стали люди.Недаром столбы по небу играли.А еще тогда же происходили необъяснимые события. В Могилеве, как и на всем пространстве Белой Руси и Литвы, неведомо кто и каким образом оставлял непрочтимые письмена красного цвета на церквах, костелах и других строениях на высоте в несколько саженей, куда сущему и не достать, и в закрытых на замок сундуках; а также непонятным способом были стрижены овцы, у мужчин — бороды, а у женщин — косы.Надвигался мрак.Беспросветный.

И жесток же был наш тятенька, мужицкий царь.Он бояр да князей повываживал.Песня

Мне не удалось проспать до утра.Была еще ночь, когда меня разбудил сам Кизгайла. Я зажег свечу и, натягивая одежду, бросил взгляд на него. Лицо было бледное, все в испарине, искаженное. И в глазницах от свечи тени.«Трусит? — подумал я. — Нет. Ненавидит? Нет. Боится, но ненавидит больше трусости, вот что. Но почему?»Однако думать об этом не было времени. Я спешил.— На стены, — сказал хозяин.Через несколько мгновений мы бежали к Жабьей башне, выходившей на Княгинино поле.Тревоги пока еще не было заметно ни среди прислуги, ни среди солдат. На забрале возле башни стоял воротный страж и с ним еще человек, женщина, как я позже узнал, его вдовая дочь Дарья. Оба молчали и вглядывались куда то в ночь. Мы стали рядом с ними.Луна, уже низкая и багровая, клонилась к далекому лесу. От всех, даже самых маленьких, пригорков легли огромные тревожные тени. И лишь крохотные лоскутки поля были озарены неуверенным оранжевым светом.— Что там? — почему то тихим голосом спросил я.Дарья молча подняла руку, указывая ею вдаль.Однако ночь была спокойна, лишь где то слышалась песня коростеля.— Она и услышала, — сказал охранник, — я то сам глуховат стал.— Да что такое? — снова спросил я.— Визжит, — сказала Дарья.— Дергач? — полувопросительно сказал господин.— Нет. Визжит, — сказала она.— Хочешь сказать «скрипит»? — спросил Кизгайла.— Визжит.Я знал, что местные люди иногда не находят слов, что не мешает им быть неплохими людьми. Одна девушка, объясняя мне цвет сукна, сказала: «Кармазиновый, зелененький, как василечек». Но теперь было не время придираться к словам, и я стал слушать, что же такое «визжит».Песня коростелей стала как будто громче. В поле становилось все меньше кровавого цвета и все больше тени: пронзительно багровая луна уже наполовину скрылась за пущу. Пел уже не один коростель, а несколько. А тьма все плотнее окутывала поле, и в этой тьме все сильнее звучала птичья песня.И вдруг я понял: это не коростели, это скрипят… телеги. Да, это скрипели возы. Много, возможно, сотни возов. И эта песня нарастала и становилась пронзительной, заглушая все.Я не знал, кто это едет в таком безмолвии, когда ничего не слышно, кроме этой песни колес, но почувствовал, что у меня мурашки побежали по спине.