Седая легенда

И возвысил голос:— Грабежа не будет, люди. Лавр, подсчитай хлеб, серебро, скот. Раздели на две половины. Одну пусть возьмут мужики и разделят по бедности. А от другой половины третью часть отдай на оружие и харч, а две трети подели между семьями тех, кто брал замок. По храбрости. И не забудь тех, кто погиб у фальшивых лестниц.Умолк на миг.— Замок не взрывай. Он нам еще может пригодиться.Народ ответил радостным ревом. Полетели в воздух магерки и шапки из волчьего меха.— А с этими что делать, Роман? — спросил мужик с рогатиной.— Шляхта, — будто впервые заметив, сказал победитель. — Поглядите, что у них на шее. С православным крестом — оставьте заложниками. У кого римский агнусек… Он замялся.— Пусть мужики и среди православных, и среди католиков отыщут злых. Отдаю их в ваши руки. Добрых — отпустите на все четыре ветра и возьмите слово не причинять зла. Пусть крест целуют. Остальных — в заложники.Началась кутерьма. Вскоре меньшую часть пленных увели за ворота — подальше от греха. Осталось человек сорок, и среди них Крот.— Поставьте их на колени, — сказал Ракутович, — пускай и они на мужиков снизу поглядят.Крот сопротивлялся яростно, как мог. Налитое кровью лицо выборного стало просто страшным, когда его поставили на колени.— Сволочь продажная, голубой крови изменил! Ну, держись Роман! Забыл, кто в стране становой хребет? Нобили, боярство, дворяне. Думаешь, они тебе простят?— Ваше прощение — псу под хвост, — загремел Ракутович. — Мужик — становой хребет всему. А вы его в ад ввергли.Крот выгибался в дюжих руках, пытаясь подняться. Он уже не кричал, а хрипел:— Иуда! Не мужицкая ли кукушка побывала в твоем гнезде? Иуда!На лбу Ракутовича вздулась жила. И такого голоса я еще никогда не слышал. Поначалу тихий, он в конце возвысился до трубного:— Аспид. Василиск. Выползень змеиный. Ты то много ли понимаешь в чести? Ваша честь в Варшаве королю Сигизмунду пятки лизала. Ваша честь московских единоверцев под Оршей разгромила и подвергла страданиям смертельным. Ваша честь своих белорусов на дыбу вешает. До чего вы народ русинский, божий народ, довели в подлости своей? Дев на чужацкое ложе швырнули. Краину всю! Слезы ее вам сердце не тяготят?! Веру сменили, христопродавцы! Народ предали, торгаши! Своими руками удавку на него свили да сами и накинули. В унижении, в угнетении он к небу вопиет, а вы ликуете! — И захрипел: — Я предал дворян, а ты предал край. Мне гореть, а тебе паки. Да меня, может, еще и помилует бог, видя, что виски у меня от терзаний седеют. А тебе — нет пощады.— Да не печалься ты так, — жалостно сказал мужик. — Говори, что делать с ними, и концы.— Твоя правда, — сказал Роман, — ведите их за стены. Под корень.Толпа забурлила, волоча под арку полоненных. Тишину пронзил чей то истошный вопль. И все смолкло.Смолкло потому, что под арку из за стен направлялось медленное молчаливое шествие. На плечах крестьян плыли носилки с телом Петра. Распростертый на них, огромный, с запрокинутым подбородком и разметавшимися волосами, он медленно плыл ногами вперед. Лат на нем не было. Черно зеленый плащ прикрывал колени.Обнажились головы. Роман сдавленным голосом спросил:— Панцирь где?— Сняли, батюшка.— Правильно. Живому живое. У нас мало.Подъехал к носилкам, наклонился:— Прости, брат. Не уберег я тебя. А теперь — спи. Всем спать… Многим— скоро…И, подняв голову, обвел шляхту посветлевшими, жестокими глазами. Потом скользнул взглядом по группе людей в серых рясах, смирно стоявших возле стены. Рядом с ними переминался с ноги на ногу служка с баклагой у пояса.