Седая легенда

Звон оружия отдавался эхом в крепостных стенах и заполнял весь двор, как на пиру у того греческого прохвоста, когда ударами в щиты приходилось гонять птиц.Роман уже два раза зацепил Кизгайлу. Оба раза мы хорошо слышали треск лат. Наконец Кизгайла изловчился и рассек шлем Ракутовичу. Рана, по видимому, была неглубокая, но струйка крови просочилась через подшеломник и медленно поползла к правой брови Романа, закапала на железо нагрудника.— Вот тебе и первая метка, — захохотал Кизгайла, — выхолостить бы тебя, сукина сына.И тут Роман, сжав зубы, коротким и сильным ударом отбросил правую руку Кизгайлы в сторону.Его сабля взметнулась и молниеносно скользнула вниз.Мы услыхали Романов крик:— За Ирину тебе, волкодав!Раздался глухой удар. Тело Кизгайлы качнулось, потом медленно перевернулось в воздухе и ударилось спиной о каменные плиты.Сабля вылетела из непослушной руки и, звеня, запрыгала по камням.Разгоряченный боем, со слипшимися на лбу волосами, над убитым возвышался Роман. И я не заметил на его лице радости, обычной для победителя. Он протянул вперед руку и хриплым голосом бросил одно слово:— Пить.Стоявший рядом с серыми монахами служка торопливо сорвал с пояса баклажку и, заискивающе улыбаясь, стал наливать из нее вино в большую серебряную чару, которую вытащил из за пазухи. Потом трусцой подбежал к Ракутовичу.Рука Романа жадно схватила чару.И тут Лавр снова удивил меня. Его скуластое красивое лицо стало вдруг грубоватым и холодным. Он положил руку на локоть Ракутовича:— Не пей, господин.— Это почему? — Роман удивленно смотрел в серые продолговатые глаза парня.А Лавр уже перевел упрямый взгляд на одного из монахов. У того были тоже серые, холодные глаза под тяжелыми верхними веками, и он спокойно выдержал взгляд Лавра.— Мальчик беспокоится, — с холодной насмешливой улыбкой сказал иезуит.— Ну что же, дайте вино мне. Выпью я. Оно такое же чистое, как кровь Христова.— Дурья голова, — с грубоватой нежностью укорил Лавра Роман. — Кто же будет шкурой рисковать? Соображать надо.— Дайте. Дайте мне, — спокойно повторил иезуит.— Ну нет. Ты не работал, тебе потом. — И Роман потянулся к вину.— И все же не пей, — упрямо сказал Лавр.Глаза его из под длинных, как стрелы, ресниц смотрели подозрительно и зорко.— Чепуха.— А я говорю — не пей!И взмахом руки выбил чару из рук Ракутовича. Пунцовая, как кровь, струйка скользнула по белоснежной шкуре коня. Звякнула чара. Расплылась по камням красная лужица.— Ну и вздую же я тебя сейчас, — сказал Ракутович.— И всыпь. А ихнее вино все равно нельзя пить. Никогда.— Глупый мальчишка.В это время большая белая хортая Кизгайлы, темноглазая и дрожащая, как пружина, подошла, стуча когтями, к всаднику и, сладко прижмурясь, лизнула лужинку языком. Потом легла, положила длинный щипец на сложенные крестом лапы и зажмурилась, вздрагивая бровями.— Видал, — качнул головой Роман, — у пса понятия больше.Лавр продолжал смотреть на иезуита. Потом подошел к хортой и пнул ее ногой. Та, словно ватная, осунулась на бок.— Видал, — передразнил Лавр. — У пса понятия больше, чем у тебя, батька.Ракутович не обратил внимания на дерзость. Он смотрел на животное, в мгновение ока убитого ядом. Потом перевел взгляд на иезуитов:— Что же вы, святые отцы, медленного яда не взяли? Чтоб через неделю убил. Не нашлось? Кабы знали — приготовили бы?