Седая легенда

— Ты была мне как сестра… Но я не прощу вам с Кизгайлой, что вы под замком держали Ирину.— Тогда убей меня. Это все я.— Я не воюю с женщинами, — сказал он, — я нобиль, и нас трое, чей род остался.И вдруг я услышал его шаги.— Цхаккен, — сказал он, появившись на пороге (я стоял, повернувшись спиной к двери), — позови Лавра.Нахмуренный Лавр прошел в библиотеку, и я услышал голос Ракутовича:— Видишь этого парня? Нравится он тебе?— Да, он очень похож на тебя, Роман.— А она тебе нравится?— Да, пани очень пригожа.— Так решай, если хочешь, я сейчас же, здесь сделаю его дворянином. Это будет последний дворянин.— Ты не хочешь выслушать меня, Роман, — с укором сказала она.— А ты бери ее в жены. Будешь держать этот замок моей рукой на случай, если нужно будет отсидеться.Я видел упрямую спину Лавра. Потом этот молокосос вздернул подбородок и с упреком, явно желая уколоть, сказал:— Нет, господин. Куда уж вороне… Да и не хочу я дворянином быть.И Роман понял упрек.— Тогда иди, — сказал он сурово, — и жди приказа.Они остались одни. А дверь по прежнему была приоткрыта. Не очень то они заботились о сохранении тайны.Теперь говорила пани Любка:— Ты так и не понял меня. Ничего не понял. Ведь это я виновата во всем. Я не позволила Алехну отдать тебе Ирину. Я не могла. — И я с ужасом услышал слова, которые слетели с ее губ: — Тебя я люблю, ты единственный мой, желанный… А ты не смотрел на меня: сестра и сестра. Кизгайла спросил о моем согласии… Как я могла… своими руками отдать. — Голос ее прервался. — Роман, прости мне мой грех. Это все я. Но я не могла иначе…Роман молчал, сурово глядя в сторону. Я видел его крутой лоб, нахмуренные брови. Потом он сказал:— Другая никогда в таком не созналась бы. Одна ты… Поэтому и не могу я тебя ненавидеть. И любить тебя это твое признание мне не помешало бы…— Роман… — сказала она.Он молчал, и она произнесла еще тише:— Так возьми же ты меня. Неужели не понимаешь, неужели слепой?— И тебе не противно, что я без любви буду лежать с тобой?— Я люблю тебя, — сказала она. — Не все ли равно?— А Ирина? — глухо спросил он.— Ты ее не увидишь, господин. Их, наверное, уже заточили в темницу в Могилеве.Он встал и повернулся к женщине спиной. Она не видела его лица, но я то видел. У него были глаза оленя, зовущего любовь, которую погубил стрелок. А он, не зная этого, все зовет ее, и в глазах недоумение, обида и неутоленная нежность.— Что же ты, господин?— Нет, — сказал он. — Я с тобой не могу быть. Со мной ни одна не была с той поры.Голос его немного окреп.— Но первое, о чем ты просила, я не помешаю тебе выполнить. Бери хоть Лавра. Если ребенок родится в срок, никто не осмелится думать, что его отец не Алехно. Не знаю только, зачем я делаю это. За твою правду? Или жаль тебя? Или я глуп?— Спасибо и на этом, — сказала она горько. — Не даешь любви, но даешь хлеб.Ракутович сделал шаг ко мне, остановился:— Швейцарец, пропусти сюда этого парня. Мести не будет. Род не умрет, — и добавил: — И может, даже будет преследовать моих потомков.— Каких, господин?Он встряхнул головой.— Я приду в ее тюрьму, — со страшной уверенностью сказал он. — Выжгу все замки. Конским хвостом пепел размету. С мечом или в цепях — но приду. Живой или мертвый — возьму. Я ее возьму с Могилевом, со всей нашей землей, со свободой или смертью.— Со смертью? — вскинула она брови. — Не веришь, значит?— Нет, но биться буду даже без веры. Дело не только в Ирине.