Седая легенда

— Но почему не веришь?— Уже вторая старуха нагадала, что Ирина никогда не увидит меня. А сегодня то же кричал Кизгайла.— Он клялся панством, — грустно улыбнулась она, — а ты ведь собираешься его извести, это панство.— Нет, — сказал он, — чуда не будет. Неправду так быстро не изничтожишь. Разве что потрясу вас немного.— Зачем же ты шел тогда?— Думаешь, не знаю, что осужден на смерть? Знаю. Людей жаль. Землю дедов жаль.— Тогда сдайся… Сдайся, милый.Он улыбнулся, как взрослый над неразумным дитем, чуть иронично и снисходительно.— Не ет, такое я и правнукам запрещу. Если нету счастья для себя, для соседа — зачем беречь голову? Тогда ее умышленно ломать надо. — И добавил:— Биться надо до конца, до клыков, до последнего хрипа. Вы этого не поймете, вы изнеженные. У вас и души стали не те.— Роман, — сказала она, — мне жаль тебя, мне страшно за тебя. Меня то ты зачем пощадил?!— Зла и так — море. Не мне его умножать. Живи. Может, совесть пробудится?— Врага помиловал, — сказала она.— И в самом деле, ты ведь самый страшный мой враг.— Этот враг любит тебя, — чуть слышно произнесла она.Но он уже встал, поднял и ее, поставил перед собой.— Прощай, ворогиня. Бог с тобой.И поцеловал ее в голову.Я слышал его шаги по коридору, слышал его короткий разговор с Лавром, слышал, как Лавр попытался было его в чем то укорять и как Роман на него прикрикнул. И слышал я потом тихую беседу юноши, подобного архангелу, с пани Любкой. И слышал, как эти голоса становились все мягче. Я только не понимал, почему она его называла Романом. Разве что похожие? Но потом я отошел от двери. Мы тоже любопытны только до определенной границы……А утром мужицкий царь выступил из замка в поход. Его войско, возросшее на треть, вооруженное нашим оружием, закованное на четверть в наши доспехи, стало воистину грозным. Валила конница, везли пятнадцать пушек, снятых с крепостных стен, скрипели телеги со снаряжением.Косы. Вилы. Пешни.И я знал, что этот человек за две недели превратит охотников в стрелков, крестьян — в боевых молотильщиков, углежогов, привыкших к пешням, — в копьеметателей.И всех превратит в воинов.Перед тем как выступить из замка, он подъехал ко мне, по прежнему в багрянице, по прежнему на белом коне, поднял руку в железной перчатке и указал на замок:— С тобой люди остаются. И баба. И крепостные стены. Береги и ворот передо мной не закрывай. Зимовать приду.Глаза его горели.— Сберегу, господин, — сказал я. — И ворот не закрою. И другому не позволю.Он кивнул мне головой и поскакал за своим войском.Мелькнул вдали багряный плащ. А потом все заслонила туча пыли.Ни за что на свете я не согласился бы в другой раз стоять на стенах против этого человека!

Жалуйся, звон!Без надежды на чудо,Преданный кату,Стою во мгле,Отвергнутый богом,Отвергнутый людом,Отвергнутый солнцемНа этой земле.Колокол, бей!Лишь любви трепетанье,Песню мою,Слепую от мук,Пока в грудиНе угаснет дыханье,Не уроню из беспалых рук.Баллада о багряном воителеИсчезли. Рассеялась пыль.

И над Кистенями потянулись ленивые и погожие дни. В замке кроме меня и небольшой охраны почти не было мужчин. Да и в деревнях остались почти только одни бабы.Отшумел май, отзвенело кузнечиками лето, отшелестел ноябрь. А потом начались снега, синие, волчьи, бесконечные.За эти месяцы произошла лишь одна неожиданная история. Я женился. Окрутила меня та самая дочь воротного стража, Дарья. Парни мои не захотели сидеть и ушли. Осталось человек десять из тех, кто был, подобно мне, в годах и не желал таскать свою шкуру по грязным полям под свинцовым дождем. Большинство тоже переженилось. И началось тихое житье с хорошей едой, да питьем, да тишиной.