Седая легенда

— Неплохо, — сказал я, — да ведь это для вылазок, хозяин. А зачем нам их кони? Разве что жрать, если станет голодно? Конечно, это еда для басурмана, но голод не тетка.— Есть еще около двух сотен дворян.— Отчаянные и отпетые души, — сказал я, — но опять таки для боя в широком поле.Словом, я понял, что стены замка должны защищать мои воины.— Не нам же камни таскать, пан Кизгайла? Дайте нам на эту работу с полсотни мужиков.— Нельзя мужиков, — почти вспылил он. — Их вовсе не будет.Я пожал плечами:— В чем все таки дело, хозяин?— Спрашивать будешь потом. Отвечай, сколько здесь можно продержаться.— Год, — сухо ответил я, — год я продержусь здесь даже против Сатаниила. Два года я продержался бы здесь с хозяином, который мне доверяет. И я не поручусь даже за неделю обороны, если хозяин не доверяет сам себе.— Цхаккен, приятель, — сказал он чуть помягче, — я просто не хотел внушить тебе превратного мнения относительно легкости и трудности этой осады.— Так кто же все таки идет?— Хамы идут.Мне не понравились эти слова. Ведь швейцарцы все были мужиками еще сто лет назад. Но он обидел не моих земляков. Кроме того, он платил деньги. Поэтому я смолчал.— Хамы идут, — повторил он.— Это не так уж страшно, — сказал я, слегка покривив душой.— Ты не видел их в Витебске, — сказал он, — когда там была смута. А я до сих пор помню набат.— Однако же тридцать лет в этом краю было спокойно.— А теперь они взяли замок. В Рогачеке.— Сорок миль по реке отсюда, — улыбнулся я. — Кто поручится, что они пойдут в эту сторону?— Они пойдут. Я это знаю. У них нет другого пути, кроме того, что ведет через Кистени. Через мои земли.— И все равно мы отсидимся. Ваши мужики, конечно, мало приятная вещь. Однако это не регулярная армия.— Это хуже. — Он снова начинал гневаться.— Почему?— Потому что сегодня у них есть голова.Внутри у меня похолодело: черт возьми, это действительно было хуже. Но я знал, что этого человека еще в отрочестве чуть не до смерти напугали зверские рожи, топоры, факелы, труп епископа, который волочили за ноги по улицам, избиение его гвардии. Неумно было бы его пугать. Поэтому я отмахнулся от его слов.— Глупости, — сказал я, — голова во время войны рискует не меньше ног. Уж на что хитер был шведский король, но и его не минула пуля.— О Конрад, ты ведь бился с ним, — вдруг загорелся он. — Что это был за человек?Я улыбнулся про себя. Клянусь косой матери божьей, на этой земле каждый мечтает о славе. Нигде не читают и не расспрашивают так жадно про Александра, Цезаря и других разбойников. Даже этот, которому сидеть бы дома и плодить детей, человек скорее жестокий, чем мужественный, загорелся, едва потянуло дымом войны.Я пожал плечами с притворным безразличием:— Этот голландский мазила Ван Дейк написал портрет шведа, но он не похож. Он на нем чистенький, как мальчик, которого мама ведет в церковь. А тот был здоровенный мужлан, который лаялся мужицкими проклятиями, словно золотарь из Вюрцбурга.Его снова передернуло при упоминании о мужиках, но я успокоил:— Даже такая голова ничего не смогла поделать с мужеством неприятеля. Будем биться.Мы спустились во второй внутренний двор. Здесь, под навесом, висели на стене кирасы, фыркали кони и возле костров сидели кирасиры. На каменных плитах двора кое где дымился свежий навоз. Худой мужичонка в свитке убирал его лениво и неуклюже.Хозяин, видимо, нашел, на ком сорвать гнев.