Детальное описание салют заказать у нас.

Седая легенда

— Убьете его — смута будет! Забыли, как во время могилевского бунта в портки клали, будете и нынче. Стаха Митковича да Гаврилки Иванова на вас нету. Память кошачья! Забыли, как двери судового зала выломили? Набат давно не слышали? Будет и вам то же!И тогда Загорский сказал последнее слово:— Ладно. Нобилей на плахе не убивают. Пускай быдло верит.Мы с крыльца, а потом из окна возка видели, как двигалась на гору, под охраной крылатой стражи, телега. И в телеге тот, кто приказал мне держать замок. С сединой на висках, бледный, но спокойный.Лишь на краткое мгновение он спокойствие свое потерял. Его подвезли уже к самим дверям ратуши и остановили телегу. А тут из окна дома Славенского бесноватая жена войта завопила и стала ему пальцами рога показывать:— Антихрист! Дворян побил, замучил. Судите его, люди добрые, да не мирвольте. Если та девка его еще раз увидит — конец панству на земле, а славный город в смутах изойдет.Я видел: многие смутились от безумных слов. Даже сам Друцкий, стоявший на высоком крыльце с грамотой в руке, опустил глаза.А Роман быстро взял себя в руки и даже с какой то особенной улыбкой, со светлыми глазами слушал приговор. Мы стояли далеко и едва едва, по отдельным словам, уловили смысл:— Имущества лишить… отрубить руки, дабы подступного меча не поднимали… щит бесчестью подвергнуть и отовсюду, кроме Городельского привилея и статута, самое имя вытравить во устрашение всем другим иным.И еще поняли: баниция за границы Мстиславского воеводства — вечная ссылка в малую весь.Ударила плеть по лошадиным спинам. И пришлось Роману проехать весь путь от узилища до замка, до насыпной горы, мимо храма Сорока мучеников к Спасской церкви.По всему городу, дабы видели, как карается лиходейство.Привезли на площадь уже вечером, смеркаться начало. Там положили на носилки, привязали и, накрыв саваном, понесли в храм — живого отпевать.На всю жизнь я это запомню. Лиловеют снега, из окон на снег — теплые желтые огоньки. И песнопение — ох какое страшное песнопение!Юродивый на паперти запрыгал:— За водку бога продали! Возьмут вас за это черт Саул и черт Колдун! Врата ваши повалятся, могилы мышаковские весь Николаевский спуск займут. Костями он завалится. Быть воронью сытым! Кость быдлячью найдете в земле — и от той пойдет мор и падеж.Народ завыл так страшно, что слышать это было невыносимо.А Романа уже вывели — он и в самом деле был бледнее трупа, хотя шел твердо, — взвели на помост, на котором стоял мистр, а по простому палач, в красной длинной рубахе. Так они и стояли, алый и белый: на Романе был саван.И стали падать на толпу тяжелые слова:— Меч его сломай, кат… Вот лемех от нив его — отдай его другому, кат.И под конец взял палач щит и отсек топором его острый конец, а верхнее поле замазал дегтем и сажей.Жены дворянские так заголосили при этом — затыкай уши: нету казни страшнее этой для дворянина.А Ракутович поглядел на них длинными непонятными глазами и лишь усмехнулся:— Ничего, зато щит теперь на ваши не похож, на чистенькие.И сам сел, обнял плаху ногами, чтоб на колени не становиться.Лицо ката, бородатое до самых глаз, потемнело. И руки дрожат.— А ты смелее, — говорит ему Роман, и голос такой простой.Палач поднял топор.— Погоди, — говорит Роман, — дай в последний раз на пальцы поглядеть.Согнул их несколько раз. И вдруг широко перекрестил народ. Крикнул: