Седая легенда

— Ударить за тебя еще раз не могу, так прими хоть последнее мое благословение.Поднялся плач, стон. А Роман положил уже руки на плаху:— Руби.Занеслась секира. И мы услышали только глухой удар.Ж жак!Задрожал ветхий помост.А Роман поднялся, стоит и руки вверх тянет. Правая рука выше кисти отсечена, левая — наискось, остались на узком обрезке мизинец и безымянный палец. То ли пожалел палач, то ли не рассчитал.И тут лекарь из еврейского кагала засуетился — только желтая повязка мелькает. Помазал чем то обрубки, и кровь свистать перестала. Чуть капает.А Роман был так силен, что даже сознания не потерял и остался стоять на ногах.Так и окончилось все это. Не получилось устрашения.Теперь нужно было только судьбу «девки» решить. И приурочили это решение к тому дню, когда надлежало везти Романа в изгнание.Накануне пани Любка добилась встречи с Ириной. Сопровождал ее и я. Спустились мы в подземелье у деревянных ворот, и опять я сквозь решетку увидел оленьи глаза да изломанные брови.Любка рассказала ей обо всем. А та усмехнулась:— Из за меня… А я через худшее прошла бы, только бы он мою любовь увидел.Ох какие это были глаза! Серые, лучистые, сияющие!У пани Любки даже ярость на лице появилась.— Загубила нобиля своим колдовством. В ссылке теперь будет. Отдай его другим. Сними чары.— Нет, пани, этих чар не снимешь. А если даже могла бы — не сняла б. Он— солнце мое. Разве что с сердцем только этот свет у меня отнять можно.Любка встала, пошла к двери.— Так не отдашь?— Нет, пани. Загубила ты нам жизнь, а жаль мне тебя. Ради ребенка своего — не трави, не преследуй до конца Романа. А меня хоть и убей. Все равно я тебя жалею, ведь я сильнее.На следующий день мы снова поехали к Замковой площади. Решалась судьба Ирины, а судьбу холопки без ее госпожи решать не положено.И только мы успели проехать сквозь толпы народа, поднялся на улицах плач:— Девонька, бедная!— Не быть вам вместе!— Не увидят его твои глазоньки.От Сорока Мучеников ехала простая телега, и в нее только чуток соломки подброшено. А на телеге скованная Ирина в белом платье и казнатке из каразеи — белого сукна. Вырядили. Вчера же в рубище была.Едет, глядит на людей сияющими глазами, великоватый рот улыбается. Рада, давно ведь не видела никого. Такая еще девчонка, тоненькая — двумя пальцами сломать можно.А плач катится волнами:— Ясонька ты наша, заступница. Прости тебе господь. А и ты нас прости.И она кланяется и радостным голосом — все равно концу какому то быть — говорит:— Прости, люд православный, прости.Остановили телегу возле узкого высокого дома — замкового суда. Ирину сняли с телеги, повели переходами вверх.В зале длинный стол, кресла без спинок, смердит чернилами из кожаных чернильниц. И из окон так мало света, что зажжены три свечи. От одной струйка копоти тянется на низкий сводчатый потолок.Больше ничего. Разве что тяжелая дверь в стене справа. В пыточную. За столом Друцкий, Деспот Зенович да два писца. И еще советник из магистрата.Госпожа села и сидит бледная, неподвижная, как идол. И веки сомкнуты. А на высокой прическе меховая шапочка с заморскими перьями.Разбирательство было короткое. Исписали провинности, коих не оказалось, кроме влечения к мужицкому царю. Никаких оснований для подозрения, никаких совещаний с мятежниками. И никаких оснований предполагать злонамерение, разве что попытается увидеться с Романом.