Седая легенда

— Роман!..Чья то рука подхватила ее, помогла подняться. И там, наверху, ее с трепетной жадностью, нежно и осторожно схватили его обрубки, притянули к груди.Он стоял опираясь спиной о столб, стоял с перекошенными бровями. Стоял припав большим ртом к ее волосам. И в огромных глазах было такое, чего лучше не видеть на этой богом проклятой, жестокой, грешной и святой земле.А она припала пепельно золотистой, взлохмаченной головкой к его груди, там, где билось сердце.Бледное лицо, пушистые ресницы опущены. И улыбка — словно видит счастливый сон.И лицо воителя плакало без слез.Я удивился, какая она была тоненькая…И все люди молчали.…Тоненькая, тоненькая.И рядом со мной какой то шляхтич, покрытый шрамами, человек из тех, кто смеется на похоронах, грубо сказал:— Куда ему ее. Под этой сволочью кони падают. Сам видел.Я молчал все последние дни, потому что знал: раскрой я рот — и начну кричать, и этот крик никогда не кончится… Но больше я уже не мог молчать.Я обернулся к нему и прошипел горлом:— Уважай цепи, сволочь. Замолчи, иначе…— Иначе? — нахально спросил он.— Иначе плохо будет. Ты что, не видишь, что рядом тоже дворянин? Я тебе заткну глотку.Он замолчал. И это было хорошо. Иначе окончилось бы убийством.Медленный удар колокола заглушил хлюпанье бича.Клячи, поднатужившись, сделали первые шаги. Поплыл над головами столб с двумя людьми. Ракутович поднял голову, и вдруг в его глазах вспыхнула какая то тяжелая искра.Я понял: это была искра гнева. На кого? Он ведь не гневался даже на палача.Я посмотрел туда, куда глядел он. Над галереей, в окне на углу замка, я увидел измятое, страшное лицо человека, уцепившегося пальцами в узорную решетку окна. В узких глазах его даже дурак заметил бы ум, искру божью, живость. Но я заметил в них еще что то. Это была зависть, страшная человеческая зависть к тому, кто ехал на позорной, похожей на гроб телеге.Это был Сапега.И вдруг по всему замковому двору, по всем переходам раскатился дикий, страшный по силе голос, которого пугались в битвах враги.— Лев! Лев! — ревел голос.И у того, кто ревел, грива волос, развеваемая ветром, падала на лоб. А на растерзанной голой груди лежала прекрасная слепая голова.— Лев, ты стал лисицей! Если будешь волком — умрешь как собака.Метнулось лицо в окне. Ему осталось только метаться и завидовать.Затарахтела телега. Молча повалила по обе ее стороны толпа.И на непокрытые головы падали нестерпимо редкие удары колокола. Расхлябанные колеса по самые оси вязли в набухшем водой мартовском снегу.Юродивый, стоявший почти на дороге, протянул руки и дрожащими пальцами гладил, ласкал воздух, трогал его, как слепой.— Сынок… Сынок…Страшное лицо и слепая голова плыли над толпой, все удаляясь и удаляясь.Безумные, непонятного цвета глаза задержались на моем лице.Снова упал удар колокола.И удалялась, удалялась телега. И ветер играл гривой волос, ласкал лицо человека и слепые глаза той, что припала к нему.Я плакал. Я не стыжусь признаться в этом и не стыжусь своих слез.— Боже, смилуйся над землею, которая рождает таких детей.