Седая легенда

Я поднялся и звякнул шпорами. Горностай зашипел на меня из рукава, как василиск.Но Крот уже сник. Он вдруг усмехнулся хозяйке:— Ладно, пани. Простите меня. Хороши мы будем, начав драку между собой, когда речь идет о спасении шкуры. Порознь будет плохо и вам, и нам.Облако рассеялось. Ужин продолжался. Решили по пытаться завтра послать Доминика лазутчиком, чтобы узнать, где враг.Все остальное было подготовлено к обороне. Мы только не знали численности врага. Как выяснилось, мятеж вспыхнул в окрестностях Зверина. Оттуда не ушел ни один дворянин. Было это три недели назад, а первый слух о бунте дошел с неделю, когда восставшие взяли Рогачек. И тогда уже во главе их был этот Роман.Скверно, очень скверно. Я никогда не верил людям, которые слишком долго терпят. Когда их ненависть вспыхнет, она горит, пока не испепелит врага или их самих.И только теперь я узнал наконец, в чем дело, и про себя удивился неблагоразумию Кизгайлы.А рассказал мне все попик с неудобопроизносимым именем.Оказывается, полтора года назад Роман предложил пану Алехне пятьдесят битых талеров за то, чтоб он отпустил на волю свою холопку Ирину.Они сидели и пили вместе, и Алехно спросил у Романа, зачем ему это. Тот ответил, что, когда Ирина будет свободной, он попытается завладеть ее сердцем и жениться на ней.— Сердце, как я полагаю, тебе без надобности, ласковый пан, — легкомысленно ответил неженатый тогда пан Алехно.— Однако же ты принес свое к ногам панны Любки.— Это совсем иное дело. Она знатного рода. А нобилю стыдно брать себе в жены холопку.— Женился ведь на дочери смерда муромский Петр, — сказал Ракутович.— Рабы татар могут делать что им хочется.— Не упрекай их, сосед. Похоже на то, что теперь пришла наша очередь попасть в рабство. Варшава задушит нас, мы потеряли память. И неизвестно, чье рабство будет более долгим.— И все же это позор для нобиля — мешать свою кровь с холопской.— Да уж позволь мне самому судить об этом.— Слушай, Роман, — усмехнулся Алехно, — можно оставить сытыми волков и целыми овец. Бери ее на сколько тебе нужно. Ты знаешь, я твой приятель и сосед и никогда не потребую ее обратно. Мне очень не хочется, чтоб ты на ней женился.— Нет, — сказал Роман.— Серьезно, возьми ее, если уж так захотел. Сделаешь ей ребенка и успокоишься.— А если она меня ненавидит?— А кто спрашивает об этом у быдла?— Неладно говоришь, сосед, — сказал Роман, — девушек этого «быдла» так же нехорошо портить, как и всяких других. Это быдло откинуло и сбило татарскую конницу, сидя на конях, взятых от сохи… Да и Ирина — достойная уважения девушка.— Ну и возьми ее себе, — засмеялся Кизгайла.— Брать силой, брать в цепях — это надо не уважать себя.— Да кто же тебе велит силой? Ты улести ее подарками.— И все равно она подневольная. Я так не хочу. Скверно это. Надо, чтобы по любви, иначе какая же тут радость?— Гм… Так ведь ты ее в другую неволю тянешь. Ежели дознаются в округе, что ты ее выкупил, она снова будет чувствовать себя связанной. И собака хвостом виляет, когда кинешь ей кусок.— Вот и хочу тебя просить, чтобы ты отпустил и молчал. Будто бы сам отпустил.Кизгайла немного подумал.— Нет, не отпущу, — сказал он. — Хочешь — бери, не хочешь — не бери. Нобилю нельзя жениться на холопке.Он заупрямился, и Роман уехал обиженный. Еще раз он попытался завести разговор об этом и снова просил Кизгайлу, но тот стоял на своем.