Цыганский король

— Спасибо вам, ваше величество, — тихо ответил Яновский. — Пусть будет так.И тогда король еще раз повысил голос, обратившись к слугам:— Видите, как далеко достигла слава моя, великого короля цыганского. Достославные мы на свете всем, отовсюду прибегают под нашу руку, потому что сильнее мы короля польского и бог за нас. И кто помышление заимеет порушить святую монархию нашу, того сокрушу, уничтожу, на коленях заставлю просить милости. Вот она, виселица!И коротким пальцем король ткнул в сторону этого нехитрого сооружения возле башни.— Иди пока с моим лейб медикусом, — сказал король Яновскому. — А потом мой сейм — потому что мы король добрый и терпеливый — утвердит мой приговор.Он затопал было волосатыми ногами к дверям, потом повернулся к медику:— Погляди его коня, не завез ли он в мое государство с целью подрыва его благосостояния конской болезни.Гайдуки вскинули ружья и, когда король исчез за порогом, дали залп. Вороны опять сорвались с башни и, недоуменно каркая, куда то улетели.Лейб медик повел Яновского в маленький флигель, тонувший в лопухах. Впереди у озерца прозвучал выстрел.— Что это? — вздрогнул Яновский.— Пугают лягушек, чтобы своим лиходейским кваканьем не мешали спать их королевской милости, — язвительно сказал медик.Яновскому казалось, что он бредит. И потому он лишь тогда разглядел медикуса, когда они очутились в маленькой комнатке флигеля, стены которой были почти сплошь заставлены полками с книгами, а на одной висел большой лист пергамента, видимо выдранный из книги «Здоровья путь верный». На листе был нарисован человек, стоящий спиной к зрителю. Его голое тело пестрело точками, на которые надо ставить банки.Медикусу было лет под пятьдесят, был он худой и желтый. Близко посаженные глаза смотрели умно и иронично из под лохматого чуба; нос был почти прозрачным от бледности; на костлявых плечах висела черная мантия с вытканным гербом Знамеровского и знаком профессии — змеей Гиппократа, обвившей клистирную трубку.Выпили по чарке данцигской золотистой водки, сели закусить, и только тогда Яновского прорвало:— Слушайте, пан медикус, ведь это же какое то безумие. Ну, мне некуда податься, но зачем вы здесь, почему носите этот позорный шифр?Медикус грустно посмотрел на Яновского умными серыми глазами:— А у меня, пан думает, есть выход? На нашей земле плохо живется ученым, особенно если они белорусы. И еще… если они излишне любопытны и хотят знать про человечью требуху немного больше других. Меня осудили на изгнание за то, что я откапывал из могил трупы и производил запрещенное их анатомирование.Яновского передернуло.— А как вы могли такое делать? Ведь вы сами, наверное, не хотели бы, чтобы и с вами поступили так после смерти?Медикус усмехнулся:— Пожалуйста. Что я буду тогда? Тлен и смрад.— Но бессмертная душа… Она страдает…Собеседник Михала выпил еще чарку водки и вдруг спокойно сказал:— А вы уверены, что… душа есть?— Да ну вас, — испугался Яновский, — этак и до костра недолго.— Ничего, у нас теперь цивилизация, благородный пан. Не жгут, но вешают… Поймите, что даже чувства не свидетельствуют о бессмертии души. Чувств нет, все от тока крови. Бросится она в голову — человек почувствует гнев, бросится еще куда — иной результат. Так что чепуха все! Человек абсолютно такой же скот, как свинья, и отличается от нее лишь способностью разговаривать, слагать стихи да еще тем, что он бывает хуже самой худшей свиньи.