Чёрный замок Ольшанский, ч.1

Марьян бросился к стеллажам и, долго не роясь, — видимо, не раз уже смотрел — извлек маленькую пузатенькую книжицу.— Обложки нет. Кто то из местных провинциальных романтиков прошлого столетия. Ясно, что местный, потому что на каждом шагу встречаются диалектизмы. Пишет по польски, не очень то зная этот язык, а скорее зная его как местный, шляхетский диалект. Р романтик! Знаешь, как эти авторы всяких там «Piosenek wiejskich z nad Niemna i Szczary» да «Чароўных Янаў з пад Нарачы» Янов из под Нарочи (бел.). . Напишет книгу под названием «Душа в чужом теле, или Неземные радости на берегах Свислочи» и радуется.Мне тоже стало не по себе. «Ценный» вклад внесли братишки белорусы в культуру своего и братского польского народов… И все же сколько в этом было милого: наив, доброта, легкий оттенок глуповатой и искренней чувствительности, сердечность. В общем, говоря словами автора «Завальни» — «благородные прахи предков». И потом, не будь этих людей, не выросли бы на их почве ни Борщевский , ни поэт титан, вследствие собственной бедности подаренный нами Польше. Пусть спят спокойно: они свое сделали.Марьян, однако, не был настроен так добродушно. Он весь кипел.— Черт бы их побрал. Если уж на то пошло, так это они насаждали провинциализм, а не Дунин Марцинкевич, на которого вешали столько собак. Сами и вешали. Да и романтизм наш дурацкий, белорусский, паршивый именно они насадили.— Паршивый белорусский романтизм и гофманизм мы среди них насадили, — сказал я. — Но в чем дело? И зачем ты этой кантычкой у меня под носом размахиваешь?— Ощущение от Ольшан, — словно осекшись, сказал он и начал читать.Сто раз с того времени перечитывал я эту легенду, написанную наивным и возвышенным стилем романтика (хорошие они были люди, честные до святости, чистые до последней капли крови, не доносчики, не паршивцы!). Сто раз вчитывался в строки, то нескладные, а то и совсем неплохие. Даже для удобства перевел на свой язык, хотя с юности не марал рифмами бумагу. Я и сейчас — хотя поэт из меня хуже чем никакой — передам ее вам в этом шероховатом переводе. А тогда я слушал ее впервые.

Черный замок Ольшанский. Месяц ныряет в тучах.Башни во мраке туманные видят сны о былом дремучем.Слушают ветер промозглый, волчий вой на далеких равнинах,Слушают, как на зубцах трепещут от страха осины.

У, как мертво и тихо! Тьма, как в тысяче хлябей болотных.Тихо! Ты слышишь вдали в аркадах шаги бесплотные?Полночью каждой такою в замке, что стынет от страха,По галереям проходят дама с черным монахом.

Далее излагается обычный романтический сюжет, для нас уже в чем то детский. Благородный разбойник из некогда богатого, а теперь доведенного до нищеты рода влюбился в жену Ольшанского князя. Та тоже любила его. Князь был скупым и жестоким старым зверюгой — по всем канонам этого жанра.Любовники, захватив казну, убежали из замка. Князь погнался за ними и убил. И вот их призраки бродят под аркадами замка, чувствительно и тяжко воздыхая и пугая стонами добрых людей.— И что, это правда? — спросил он, окончив чтение.— А черт их знает, этих романтиков, — ответил я. — Разве была на свете Гражина? Или город на месте Свитязи ?— И тебя ничто не насторожило? — Он вопросительно смотрел мне в глаза.— Насторожило, — ответил я.— Что?— Единственная реальная деталь. То, что княжескую казну забрали. Как то этот поступок не вяжется с романтической поэтикой. А уж с их моральным кодексом — ни боже мой!