Чёрный замок Ольшанский, ч.1

— Тут ты, по моему, ошибаешься, — сказал я. — Вспомни Острожских, Миколу Радзивилла, Сапегу Льва. Настоящие, образованные, воспитанные люди, пусть себе и тоже со страстями.— Это внешний разлад, — сказал Марьян. — Конечно, в массе это не двор Чингисхана и не опричный двор. Все же на глазах у Европы, начала гласности, начала демократии, пускай себе шляхетской. Nobless oblige . Но ломки хребтов и здесь хватало. Время такое.— «Время всегда таково, каковы в нем живущие люди», — процитировал я кого то. — Но ты все же гони сюжет.— Ну и вот. Вдруг через каких то сто лет всему этому роскошеству — крес ! Довольно через меру кутить, довольно листового золота, довольно собственных полков в парче! Обычный, не самый богатый род. В чем дело?— Этого мы никогда не узнаем, — сказал я. — Мало ли что там могло произойти? Ну, скажем, во первых, — этот Петро Давыдович, хотя и сильный, однако побаивался, что припомнят участие в заговоре, и решил то богатство растранжирить, пожить на всю катушку. И наследники транжирили. А когда все промотали, то и успокоились.— Т так, — сказал он. — Ты знаешь, что это за знаки и что они обозначают?На клочке бумаги он вывел следующее:

— Ну, ты меня ребенком считаешь. Это числовые знаки букв. Первая — легион, или сто тысяч, вторая — леодор, или миллион.— Ну, а это?И он написал еще и такое:

— Ну, шестьсот тысяч, ну, семь миллионов.— Так вот, ответь мне теперь, дорогой ты мой шалопай, лоботряс и вертопрах Антон Глебович, каким таким образом мог человек, даже могущественный, наворотить за полгода состояние в шестьсот тысяч золотых да на семь миллионов драгоценными камнями — это по тем временам, когда и в самом деле «телушка полушка» была, — и каким образом он, даже если бы ел то золото и его наследники ели, мог за каких то сто тридцать лет расточить, промотать, растранжирить, струбить, ухлопать такой капитал? А ведь они, кроме того, ежегодно имели фантастические доходы.— Отвечаю на первую половину вопроса: возможно, знал о казне заговорщиков и прибрал ее к рукам.— А может, выдал? — спросил Марьян.— Такое о людях брякать бездоказательно нельзя, если даже они и гниют уже в земле триста лет. На то мы и историки.— Угм. «История, та самая, которая ни столько, ни полстолько не соврет». Сгнил он, только не в земле, а в саркофаге Ольшанского костела. Там на саркофагах статуи каменные лежат. Такая, брат, лежит протобестия, с такой святой да божьей улыбочкой. Сам увидишь.— Почему это я вдруг «увижу»?— Если захочешь — увидишь. Ну вот, а что касается исчезновения — вспомни балладу этого… менестреля застенкового .— Выдумка.— У многих выдумок есть запах правды. Я искал. Искал по хроникам, воспоминаниям, документам. Сейчас не стоит их называть — вот список.— И докопался?— Докопался. Тебе говорит что нибудь такая фамилия — Валюжинич?— Валюж… Ва… Ну, если это те, то Валюжиничи — древний род, еще от «своих» князей, тех, что «до Гедимина». Имели владения на Полоцкой земле, возле Минска и на северо запад от него. Но к тому времени все реже вспоминаются в универсалах и хрониках, видимо, оскудели, потеряли вес. В общем то, обычная судьба. В семнадцатом столетии исчезают.— Молоток, — с блатным акцентом сказал Марьян. — Кувалдой станешь. Ну, а последний всплеск рода?— Погоди, — сказал я. — Гомшанское восстание, что ли?— Ну ну, — подначивал он.