Чёрный замок Ольшанский, ч.1

— Вот видишь, значит, и в самом деле конец. Ладно. Ты не будешь против, если я иногда буду все же заходить?— Почему это я буду против?— Ты не бойся. Просто так. Отогреться.— О ох, что же это мы все таки натворили?!Она положила одну свою красивую ногу на другую, пригубила вина. Лицо ее при свете торшера было золотым, мягким и очень грустным.— Я раньше, чем ты, забыла, что ни на что не имею права. И что тебе было думать о моей репутации? Ты же ничего не знал. И потом, можно подумать, что ты первый пришел ко мне и остался. Змий искуситель. Я сама этого хотела. И это меня к тебе тянуло. Я и сделала, чего желала и что могла.Честное слово, сердце у меня разрывалось от этих слов. Но что я мог?— Ну хорошо, — глухо сказала она. — Хватит об этом… Ты где был сегодня?Явно искала нейтральную тему.— У Марьяна, — сказал я.Зоя немного знала его: раза три четыре встречались у меня.— Он что, по прежнему чудит с этими деревянными куклами?— Не надо так, — сказал я. — Он делает большое дело.— Да я разве против? Как его жена?— Плохо с ней. Ну, это их дело. Хуже то, что он из за нее страдает. И, наверное, поэтому сердце снова дурить начало. Страхи разные, как всегда у сердечников. Подозрения. А от кофе и табака никак не откажется…— В больницу ему надо лечь. Жаль, если с хорошим человеком что нибудь случится. Сволочь какая нибудь живет, а вот Сережа Певень, бедняга, такой молодой, талантливый, только что должность такую хорошую получил, так легко с ним людям было бы жить — и на тебе, рак.— Это беда, — сказал я. — Великая беда! Но что поделаешь, если на долю нашего поколения столько выпало.Она вдруг решительно поднялась.— Ну, нечего засиживаться. — Поколебалась немного — и оставила «Немеш кадар». — Приторный.— Ты ведь любишь полусладкие.— Наши люблю. А может, мне просто в эти дни все приторно? Слушай, Антось, а что это мы в первый наш вечер пили, не помнишь?— Помню. Ты была в голубом платье. И бусы янтарные на шее. И губы не накрашенные. А пили мы тогда «Хванчкару».— Пожалуй, нигде ее теперь нет. А хорошо было бы… по последнему бокалу… Так, как тогда — по первому. Ведь это же последний, Антоша… Последний. И ничего тут не поделаешь. И вот стол твой с чистой бумагой, и этот подсвечник, и лампа. И всего этого я, наверное, уже не увижу, потому что не знаю, найду ли силы заглядывать к тебе.Слышать это было невыносимо, и потому я, чтобы отдалить неминуемую последнюю минуту, тихо сказал:— Почему не достанешь? Вчера в магазине была «Хванчкара». Чудеса какие то. Видимо, что то большое в лесу сдохло… Большой какой то зверь подох… Разве что разобрали? Давай сбегаю.— Сбегай, — сказала она глухо. — Окончим тем, с чего начали. Только не задерживайся там долго. Мне страшно будет тут… одной.Когда я уже надевал пальто, она спросила:— Деньги у тебя хоть есть? А то возьми…— Есть.Я быстро бежал в магазин и проклинал себя всеми возможными словами.…Когда я возвратился, она стояла у окна и смотрела в темноту. Обернулась ко мне и вытерла глаза.— Я, глупая, погнала тебя, не спросив, хочешь ли этого ты.— Не хотел бы — не пошел.— Тогда налей.Мы сидели и перебрасывались малозначительными словами, но у меня было такое состояние, словно я на собственных похоронах или на похоронах чего то дьявольски важного. Никогда в жизни мне еще не было так тяжело и скорбно.Когда мы уже одевались в прихожей, она вдруг припала к моей груди.