Чёрный замок Ольшанский, ч.1

— О ох, Антон… Что я наделала! Почему с самого начала не сказала правды? Зачем обманула?— Слушай, — не выдержал я, — оставайся. Навсегда. Я не могу больше.Глаза у нее была влажные, невыплаканные.— Нет, — сказала она, — не имею права. Да и зачем? Назад не вернешь. Но я все же, может, когда нибудь зайду к тебе погреться. И только.В эту минуту я снова любил ее, может, больше, чем прежде. Мое сердце мучительно тянулось к ней. Но я понял: и в самом деле — все. Она так решила.…Мокрый снег лепил в наши лица, когда мы вышли на бульвар. Она поймала такси, но долго стояла возле него и смотрела мне в глаза.— Ну, прощай, — наконец сказала она, словно от себя оторвала что то. — Раньше в таких случаях надо было перекрестить. А теперь…Она прижалась к моим губам холодными мокрыми губами и, когда они потеплели, с трудом оторвалась.— Прощай. Бог с тобой. Прости.Хлопнула дверца такси. Последний раз взметнулась за стеклом рука в белой перчатке. Потом машина рванулась с места, окатив мои ноги мокрым бурым снегом.…Все во мне плакало, и не столько от любви, сколько от утраты. Неизвестно почему я зашел в кафе «Космос», выпил там у стойки бокал коньяка, потом пошел шататься по улицам, нащупал в кармане измятый конверт с письмом к отцу и опустил его в ящик, долго сидел на мокрой скамейке и бесцельно смотрел на радужные пятна фонарей в черных обледенелых ветвях. Затем снова выпил у стойки. На этот раз вина.…Пуще смерти было возвращаться в пустую квартиру, еще пахнущую ею. И потому я, сам не зная как, нажал звонок на двери Хилинского.Он открыл мне, окинул взглядом и, по видимому, малость испугался.— Заходи, — сказал он. — Чего нибудь выпьешь? Ну, конечно, выпьешь. Снимай пальто. Я сейчас.Как Марьяна выживали из квартиры иконы, так полковника (а может, он и не полковник был, а в самом деле Абель в отставке, черт его знает и черт его завяжет человечьи языки) выживали из квартиры книги. Лишь два небольших простенка были свободны от них. Перед одним стоял на столике эпидиаскоп (Хилинский увлекался снимками на слайды, добывал каким то чудом немецкую пленку «Орвоколор», и этот простенок использовал, чтоб демонстрировать самому себе снятое). Сейчас у столика с эпидиаскопом лежали пластмассовые рамки, ножницы, змеями извивались пленки. Все прямо на полу, на ковре.На втором простенке, над тахтой, висел портрет в овальной раме, писанный в манере старых мастеров. Даже лаком покрытый. Портрет был прорван у нижнего закругления рамы: рваная рана была кем то грубовато зашита и по любительски закрашена. На портрете — женщина в черном с красным платье. И сама смуглая, южного типа.Всякий раз, когда я заходил к Хилинскому, меня удивлял этот портрет. Никогда еще мне не доводилось видеть такое значительное женское лицо. И такое красивое одновременно. Глаз не оторвать. И полуоткрытый рот, и гордый нос, и лоб, и вся эта нежно горделивая, совершенная стать. О, господи мой боже!Хилинский прикатил столик на колесах, перегрузил с него на другой, круглый, стеклянный, начатую бутылку виньяка, лимон, спрессованный в колбасу грузинский инжир.— Ну, чтоб сгинула беда.Выпили.— Да что с тобой наконец, парень? Ректора к трем чертям послал? А?— Нет. А стоило бы.— Калеку избил? В дочку архиерея влюбился?— Какая же у архиерея дочка?— Ну что еще? Троцкого на лекции случайно процитировал?Я молчал.— Ага. Случайно зашел в однотипную с твоей квартиру, молока попил и думая, что дома, провел время с чужой женой, как со своей. Света не хотел включать. А все — однотипное.