Чёрный замок Ольшанский, ч.1

— Да нет! Все были здоровые, как пни.— Вот и хорошо, — он затянулся с очевидным облегчением, — значит, это просто психика холостяка. То же, что и у меня. И у Хилинского. У всех, нам подобных.— А что такое?— Вы методичны в мелочах. Я вот был у вас. Все на своем, испокон веку заведенном месте. Там бумага, там пепельница, там строго одно, а там — до скончания века — другое. Пачку сигарет открываете именно так. Молоко — только у одной молочницы. Цветы покупаете в киоске на Барской, хотя рядом цветочный магазин. Бреетесь, наверно, тоже только у одного мастера.— Угадали, — снова захохотал я, — а если его нет, то небритым уйду или дома побреюсь…— И банщик у вас только один. И не будете книгу читать, пока рук не вымоете, а когда книга старая, обязательно вымоете потом. И раз в месяц выбиваете ковер, а раз в две недели — пылесосите его.— Слушайте, — удивился я, — откуда вы все это знаете?— Я не знаю. Я «умозаключаю», делаю выводы.— Но зачем?— Профессиональная привычка. Поработали бы с мое.— Ну, и какие же выводы?— Вас они не касаются. Просто методичность закоренелого холостяка. У таких в доме или кавардак и свинюшник, сапоги на столе или… А вообще это иногда бывает признаком определенных отклонений в психике. При эпилепсии, в начале некоторых других болезней.— Ну, если так судить, то большинство немцев эпилептики. И вообще все, кто как можно удобнее организует труд.— Не смейтесь. Вот вам один пример, но убедительный — Достоевский.— Весьма польщен, — сказал я.Мы рассмеялись. Мог ли я думать, что мне в самом деле доведется обращаться к нему. И довольно скоро.На площадке я увидел Хилинского, как раз заходившего в квартиру.— Опять что то стряслось? — Он внимательно посмотрел на меня.Я рассказал.— Небось уехал куда нибудь. — Адам был очень измотан. — Может, сидит в том же Вильно. А что не предупредил о задержке, так этому разные могут быть причины. Не маленький. И не такие уж вы друзья, что водой не разлить, сорочки переменить некогда.— Все же я единственный у него друг. И не мог он там где то задержаться хотя бы из за болезни бывшей жены. Ведь он каждый день ожидал звонка. Я страшно беспокоюсь, Адаме.— Ладно. Если уж так, то я сейчас позвоню Щуке, — ведь мы приятели.Пусть наведет справки, нет ли кого… неопознанного. И телефон твой дам. Пускай тебе будет стыдно, как этот… твой друг… подсвечник виленский привезет. Ну, шалопай и вертопрах, будь здоров. Позвоню, помолюсь богу и завалюсь спать.…Прошло еще два дня. Где то в четверг или пятницу, пожалуй, часа в четыре утра, а может, и раньше, зазвонил телефон. Испуганный спросонья, я схватил трубку.— Алло. Хилинский звонил от твоего имени, — прозвучал низкий голос.— Да, — с трудом припоминая, о чем идет речь, ответил я. — Космич у телефона.— Нужна твоя помощь. Ты не мог бы подъехать для опознания?— Конечно. — Голос у меня сел.— Машина через десять минут будет у подъезда.— Хорошо. Одеваюсь и спускаюсь вниз.Дрожа со сна, от волнения и холода, в полном недоумении, что бы это могло означать, я спустился по лестнице в промозглый туман, словно на дно молочного озера. Спустя несколько минут из этого тумана вынырнули радужные, размытые пятна фар.После улицы в «козле» было жарко от мотора и как то особенно сонно. Три человека, ехавшие со мной, — правильнее, которые везли меня, — все время надрывно и очень заразительно зевали. Пахло бензином, мокрым сукном и еще чем то. Человек лет пятидесяти, сидевший рядом со здоровенным шофером, протянул мне теплую и сильную руку. Это и был Андрей Щука. У него были бы обычные черты лица, «без особых примет», если бы не полдесятка шрамов на шее и руках. Впрочем, не очень заметных. А его пожатие мне всегда нравилось, я о многом сужу по рукопожатию.