Чёрный замок Ольшанский, ч.1

— Он? — спросил Щука.— Лицо — сами видите. Одежда очень похожа. Конституция вроде точно его. Извините, я должен отойти.Я сел на пень. Я пытался что то проглотить, а оно все торчало, сидело в глотке. Нервы сдавали. Веселого было мало во всех этих событиях. От вас уходит оскорбленная женщина. Ваш лучший друг погибает. Его слова, его беспокойство…— Ну что это вы как красная девица, — сказал лейтенант Клепча.Я разозлился, и, странно, мне сразу стало легче.— Вот что, лейтенант, — сказал я. — Если бы после такого переплета я, скажем, спросил бы у вас, какого вы мнения о творчестве Первенцева или начал остроумно трепаться о достижениях народного хозяйства страны — тогда меня надо было бы немедленно брать под белы руки и везти в Новинки .Клепча снова было открыл рот, но его оборвал Щука:— Помолчите, Клепча. — И предложил мне: — Отойдем к машине.Он, спасибо ему, хотел отвлечь мое внимание.— Что было в его карманах? — спросил я.— Каша из табака, хлеба, бумаги и прочего. Он курил?— Последнее время очень мало. Что еще?— Баночка с мотылем. Вот. И в лодке две большие щуки.— Баночка его, — сказал я. — Но не мог он такую крупную щуку… И что он вообще щуку на мотыля ловил? Чепуха какая то!— Спиннинг нашли, — долетел по воде голос из лодки. — Видимо, щука затянула под корягу — удилище и утонуло.— Ну, видите, — сказал Щука.— Как это случилось? — спросил я.— Упал из лодки в воду. Утонул. Как у него со здоровьем?— Он был очень больной человек.— Ну вот. Мог быть приступ.Мы подошли к машине.— Его «Запорожец», — после осмотра сказал я. — И все же не верю, что это он. Да, машина, да, одежда. Но ведь лица… нет. Но ведь этот, кажется, выше ростом. И потом, почему он поехал один?Из леса, из тумана, вынырнул к машине Велинец с собакой.— Рам следа от машины не взял, — сипло сказал он. — И не удивительно. Столько дней! Снег еще лежал. Дождь слизал его. Видать, окончательно весна пришла.— Неужели бывают неопознанные? — спросил я.Полковник не ответил.…Еще через час мы возвращались к машинам. Тело забрали. Впереди шли Велинец и Клепча и говорили уже о каком то другом деле.— Да пойми ты, — горячился Клепча, — материал такой же, из какого пошит его костюм.— Ну, ладно, — с иронией цедил Велинец, — костюм из материала, партию которого украли. Тоже мне доказательство! Ну, а если бы, скажем, он был когда то полицаем, и с тайной надеждой в душе ожидал «взрыва народного гнева», и на этот случай прятал в стрехе арсенал — он что, ходил бы тогда по улицам и площадям с пулеметом в руках? Чепуха! Материал его и оправдывает. Да и его характер. Наверное, самое большое преступление в его жизни — у жены из ящика стола когда нибудь стащил три рубля на водку.А меня трясло. И от внезапного сознания непоправимости происшедшего, и от горя, и от какой то неясной надежды, и от злости на этих, которым все равно, которые так быстро все забыли, переключились со смерти человека на какой то материал и еще шутят.…В маленьком местечке Чурсы остановились перекусить. Я смотрел на эти полсотни домов, игрушечную чайную, флигель от разрушенного в войну дворца, на гигантские, туманно мокрые, черные деревья старинного парка и вспоминал, как летом мы ходили здесь с Марьяном и собирали на приманку улиток. Их было несметное количество на берегах многочисленных зеленых прудов, в росистой прохладной траве. Я нигде не видел их столько. И таких огромных, с яблоко величиной. «Француз бы ополоумел от радости», — сказал тогда Марьян. И вот я смотрел и вспоминал, и у меня что то жгло глаза и в груди.