Чёрный замок Ольшанский, ч.1

— Есть лосятина, — прибежал Клепча, — видать, кто то убил по лицензии и сдал в чайную. Повезло, в Минске не достанешь.— Как в лучших домах Лондона, — сказал Велинец.В чайной все разместились под скверной копией с картины "Томаш Зан и Адам Мицкевич на берегу Свитязи".— Обожаю оленей, — сказал Клепча, уписывая мясо.— Угу, — поддержал Щука, — еще со времен диснеевского Бэмби в кино. Удивительно красивое и благородное существо. Нежное, мягкое.Я есть не мог. Заказал двести граммов «Беловежской», тяпнул их одним махом, будто последний алкаш, и закурил, ощущая, как потихоньку согревается мое нутро.Я понимал, что несправедлив, что это их каждодневная работа, — и не умирать же им с голода, — и все равно презирал их. И потому немало удивился, когда полковник пошел и принес себе и мне по сто пятьдесят, сел и вдруг тоже оттолкнул тарелку.— Не могу. За столько лет не могу привыкнуть. Выпьем, Антон Глебович. — И после паузы: — Ненавижу сволочей… Пока не подохну…В этот момент Клепча заметил на картине у Зана бакенбарды и вдруг сказал:— А чего это здесь Пушкин? Разве он был на Свитязи?— Это Зан, — наверное, слишком резко сказал я.— Ну, а этот… Зан… разве он…— Помолчите вы, пожалуйста, — снова оборвал его Щука и только теперь ответил на мой вопрос, заданный еще на Романи: — Бывает и так, что не опознают. Редко, но бывает… Дай бог память, в 63 м или 64 м году писатель ваш один, ну, из этих, молодых да ранних, еще романы исторические пишет, плыл с родственниками по Днепру возле Рогачева. Видит, что то розовое плывет. Подумал, необычной величины глушеная рыба (вот надо бы этих «шахтеров» из Бобруйска, что ездят рыбу глушить, прижать хорошенько!). Встал на носу и вдруг рулевому: «Вороти!..» Плывет навзничь женщина в розовой комбинации. Ну, вытащили, приехали наши за трупом… Но и до сих пор неизвестно: кто, откуда, как? Может, откуда то с Урала в неизвестной компании приехала, а может, с Камчатки. Может, утонула, а может… Но всплывет. Так или иначе, а она всплывает, рано или поздно, правда. Так что и ты, парень, не скули. Тяжело, понятно. Но утешься хотя бы тем, что если это убийство, они получат сполна. А уж мы постараемся, все перетрясем.— Что же, — сказал Клепча, — всю Белоруссию вверх ногами перевернешь? Всех родственников перетрясешь? А те, может, из Эстонии?— А мы и эстонских перетрясем, — сказал Щука. — Кстати, возьми прижизненное фото да поезди по пригородам. Может, кто нибудь видел этого человека в компании с кем то знакомым… накануне.— А по тому фото? На берегу?— По тому фото люди подумают, что показываешь актера Овсянникова в роли тени отца Гамлета. Думать надо, хлопец.Когда машины снова мчались по плиточному шоссе аллеей трехсотлетних могучих ясеней и вязов, Щука вдруг спросил:— А что за книга, о которой ты говорил?Я рассказал.— Показать не можешь? Ага, тогда заедем к тебе домой. А потом… может, с нами на его квартиру съездишь?— Да… Слушай, он ведь тревожился! Он говорил о какой то связи с тем старинным преступлением!— Это могли быть просто нервы. И потом, если бы мы занимались всеми преступлениями, содеянными за миллион лет с того времени, как обезьяна стала человеком, то кому было бы разбираться, кто украл у товарища Раткевича авторучку?Его грубоватый тон, как ни странно, немного успокаивал меня.— Так что старинным преступлением займись ты. Ты знаток, историк, тебе и карты в руки. А найдешь что нибудь любопытное для сегодняшнего дня — тут уже мы всегда к твоим услугам.