Чёрный замок Ольшанский, ч.1

Это было по всей форме составленное и заверенное у нотариуса завещание, по которому гражданин Марьян Пташинский на случай внезапной смерти завещал все свое имущество другу, гражданину Антону Космичу, с условием, чтобы упомянутый Космич содержал бывшую жену вышеупомянутого Пташинского на всем протяжении ее болезни.— Что у нее? — спросил Щука.— Рак, — ответил я, — лежит в Гомеле.— Значит, иной смысл этого «на протяжении болезни» — до смерти, — сказал Клепча.— Ну, зачем же так, — возразил Щука. — Позвоните, Клепча, к нам, пусть наведут в Гомеле справки о состоянии здоровья… как ее?.. О состоянии здоровья Юлии Пташинской.Не успел лейтенант положить трубку, как в дверь позвонили, и сердце мое снова сжалось от маловероятной, внезапной надежды. А потом тупо заболело, потому что это был всего лишь тот человек с чемоданчиком, которого я видел на берегу Романи. Я догадался, что это, должно быть, медицинский эксперт.— Это вы, Егор Опанасович? — удивился Щука.— Хотел, чтобы быстрее узнали результаты вскрытия, а мне по дороге, ну и…— Что же обнаружено?— Никаких следов насильственной смерти, — сказал низенький румяный лекарь.— А кто же его, — ангел божий?— Возможно. У него два микро — и один инфаркт. Сердце сдало — вот причина. Наверное, стоял в лодке и тут случилось. Упал в воду и захлебнулся.— Почему же он поехал один?! — в отчаянии крикнул я.— Его дело, — буркнул Клепча.— Ясно, что его. И никогда, никогда он не берегся! Никогда!— Какие картины пропали? — спросил Щука.— Вот это и подозрительно, — ответил я. — Если бы крали, то взяли бы другие. Эту. Эту. Ту. Им цены нет. А те две — совершеннейшая чепуха, только что не новые. «Христос в Эммаусе» немецкой школы конца прошлого века и английской — «Кромвель у могильной ямы Карла I». Эту он в Киеве в ГУМе купил сразу после войны.— Помню я эту картину, — вдруг сказал Щука, — долго она у них на стене висела. Немного поврежденная внизу. Кромвель в паланкине сидит.Я вытаращил глаза:— Ну и память!— Память профессиональная.— Точно. Порвана была. Он ее сам и чинил, ремонтировал. Огромные дуры, яркие. «Кромвель» этот «под Рембрандта наддает». Он эти картины не ценил.— Может, не разобрались? — спросил врач. — Увидели, что большие, в глаза бросаются — ну и взяли.— А почему тогда не взяли еще что нибудь? — спросил вдруг человек в штатском. — Вот деньги. И много что то денег.Денег было восемьсот двадцать рублей.— Может, спешили? Не знали? — спросил Клепча.— Эти барыги по искусству, — сказал я, — хотя бы кое что да понимают. Не взяли бы они этих картин. Может, тут совсем другое: не ценил и поэтому продал. Ему для жены были нужны деньги.— Резонно, — сказал Щука, — пускай наши поищут по антиквариатам.…За окном уже лежали сумерки, и мы собирались идти, когда зазвонил телефон. Клепча снял трубку.— Да… Да… Спасибо.— Что такое? — спросил Щука.— Звонили от нас. Юлия Пташинская умерла пять дней тому назад…Вид у него был на удивление многозначительный. И он смотрел на меня.— …и как раз в предполагаемый день смерти мужа. Любопы ы тно. Может, и картины… для отвода глаз.Кровь бросилась мне в лицо. Только теперь я понял, как можно расценить все это нелепое, страшное стечение обстоятельств.— Послушайте, Клепча, не будьте быдлом!— Ну ну.— Он прав, Якуб, — сказал Щука. — Это был его самый лучший друг.— Единственный и навсегда, — глухо сказал я. — И я до конца дней работал бы только за хлеб, чтобы отвоевать для него хотя бы год жизни. А если вы считаете меня таким чудовищем, которое может убить брата за полушку, то знайте: все, что здесь есть после смерти Марьяна, должно быть передано музею на его родине.