Чёрный замок Ольшанский, ч.1

Я ненавижу лекарства, принимал их, не считая тех случаев, когда серьезно болел, всего раз пять за жизнь (это тоже один из моих дурацких комплексов), но тут я не выдержал. Проглотил таблетку папаверина, полежал минут пятнадцать и, когда боль притупилась, выбросил две пепельницы окурков, распахнул все окна, умылся холодной водой, взрезал пачку сигарет, закурил и стал думать, что же делать с тайной, которая мне досталась.В этот момент послышался стук в стенку: их величество Хилинский, наверное, желали испить со мной чайку. Тоже товарищ с комплексами. Или, может, только заявились? Вот и хорошо, будет с кем посоветоваться. Не с кем мне теперь, Марьян, советоваться. Совсем не с кем, брате.Дав собакам поесть, я пошел к соседу.Для раннего утра его квартира была уже идеально убрана.— Не ложились еще?— Гм, а зачем бы это я должен был ложиться?— Работа какая то была?— Как всегда. Ну что, старик, пропустим по чарочке да в шахматишки?— Коньяк? В такую рань?— А ты что, хочешь, чтобы я в два часа ночи начинал? И, скажем, с денатурата и пива?— Однако в девять часов… как то оно… Вон даже американцы считают, что раньше пяти неудобно. Один там даже бизнес сделал: выпустил для бизнесменов партию часов, где все цифры — пятерки. Потому что раньше пяти — неудобно.— Пяти утра? — спросил Хилинский.— Ну, знаешь! — возмутился я.— Человече, — вдруг посерьезнел Хилинский, — ты вообще то имеешь представление, где ты и когда ты?— Шестнадцатого апреля. Пан Хилинский предлагает мне коньяк в девять часов утра и сожалеет, что не предложил мне этой работы, разбудив в пять утра. Сколько времени потеряли! Сейчас были бы уже готовенькие.— Девять часов вечера шестнадцатого апреля.За окном, действительно, не светало, а темнело.— Черт, — сказал я. — Неужели, это я… сутки?.. То то голова трещала.— Шахматишки отменяются, — глухо сказал Хилинский, наливая рюмки. — Ну, что случилось? Расскажи, если есть охота, как это ты дня не заметил?Я рассказал. Он сидел, грел рюмку ладонью и напряженно думал.— Ну и фантазер, — наконец неуверенно выдавил он.— Почему фантазер?— Да как то оно… гм… детективно уж слишком… И спорно… хотя и интересно… Тут тебе это несчастное происшествие, тут тебе, будто из волшебной шкатулки, шифр. Тут тебе, как по заказу, голова, которая за сутки такую работу проделала. Не по специальности работаешь.— Увлекся.— А молодчина, черт побери! Дешифровальщиком бы тебя в штаб. А то иногда месяцами бьются. Что сейчас думаешь делать?— Буду искать это место.— Где ты его отыщешь? Разве что всю страну перекопать?— Поеду в Ольшаны. Книга найдена там. Книга принадлежала Ольшанским, о чем можно судить по инициалам и по совпадению исторических событий и шифровки…— Ну, занимайся, занимайся…Я был немного обижен этим безразличием:— А тебя разве это не заинтересовало?— Да что тебе сказать, хлопец… Не в нашей это компетенции. Ни моей, ни Щуки.— То есть как это? А если, действительно, Пташинский не захлебнулся, а убит, потому что кто то боялся, что он стоит на пороге какого то открытия?— А ты уверен, что он убит?— Да, — после паузы ответил я.— Однако же и экспертиза, и следствие, и все против этого.— Я уверен, — сказал я. — Вопреки экспертизе, следствию, черту, вопреки всему. Что то во всем этом жуткое. Я предчувствую это интуитивно.— Предчувствовать — твое личное дело, — сказал Хилинский. — Ты лицо частное и можешь позволить себе такую роскошь. А вот когда начинает «интуитивно предчувствовать» правосудие, юстиция, само государство… тогда…