Чёрный замок Ольшанский, ч.1

— При нынешних родственных чувствах и смерть не всегда бывает человеческая, — подхватила она.— Да что с тобой?— Плачу, — ответила она. — И над тобой. И над всеми. — И вдруг поймала в воздухе выключатель бра, нажала на него.— Иди ко мне, — голос был хрипловатый и отчаявшийся. — Последнее наше с тобой… мгновенье… Прости меня.В тоне ее было что то такое, что нельзя, невозможно было сказать «нет».

* * *

Через час я провожал ее. И сколько ни убеждал ее, чтобы она осталась, сколько ни уговаривал, сколько ни говорил, что завтра сам пойду к ее мужу, она, бледная, только отрицательно качала головой.— Не провожай меня. Ну вот, я не хотела, чтобы не было этого вечера, чтобы не вспоминал. А теперь я пойду. Я страшно устала.Мы стояли в подъезде, и, когда в него вошел Хилинский, распечатывая пачку сигарет, она даже на мгновение не оторвалась от меня.Хилинский, проходя мимо нас, сделал незнакомое лицо. А она, не успел он подняться и на несколько ступенек, припала к моим губам.— Помни… Прости… Не поминай меня, пожалуйста, лихом. Прощай.Оторвалась от меня и выбежала в дверь, под дождь, который нещадно поливал весь огромный город, все его мокрые блестящие крыши и голые деревья.…Хилинский все еще возился с ключом, и я остановился возле него закурить.— Печальная, — вдруг сказал он. — Горестно печальная.— Вам странно? — сухо спросил я.— Немного, — ответил он. — Не мое это дело, Антон, но я думаю, что знаю людей. И… как мне кажется, она не относится к типу чувствительных. Ту уго знает, что, как и зачем. Даже когда чулки покупает, даже когда в первый раз поцелуй дарит. Ну, это все же лучше, чем какая то красотка, которая петуха от кур гоняет «за задиристость»… Опечаленная… Видно, что то серьезное случилось.— Это моя бывшая приятельница, — сказал я.— Одобряю.— Что бывшая?— Нет, что приятельница.— Мое поведение люди когда то назвали бы предосудительным, — горько сказал я.Я не стал объяснять почему, но он, видимо, понял.— Себе ты это можешь простить? Тогда зачем осуждать за то же самое других? И кто имеет право осуждать?Разговор становился чертовски неприятным. Мы оба чувствовали себя неловко. Он потому, что вмешался в чужие дела, которые его не касались. Я же потому, что, ища человеческого голоса, сочувствия в нем или хотя бы тени сочувствия, непростительно распустил язык. Божьим даром было появление в это время свежего человека, да еще с такими предметами в руках, что у всякого глаза полезли бы на лоб.По лестнице поднимался Ксаверий Инезилья Калаур Лыгановский с медным ликом. Его беспощадные глаза смотрели поверх круглого щита; вооружен он был копьем со здоровенным бронзовым наконечником.— Готово, — тихо сказал я, — достукался с пациентами. Ну, по крайней мере, не Наполеон. Еще одна, свежая мания.— И он увидел на стене зловещий, черный призрак Деда Мороза, — сказал Лыгановский, смущенно улыбаясь, и объяснил: — Несу вот художнику. Масайские копье и щит. Аксессуары для картины. Нарисует, а за это обещал реставрировать.— А я подумал, что, наконец, появилась новая мания, что это вы входите в роль Чомбе, — сказал я.— Ну, что вы! Не так уж плохо идут мои дела. И не так низко я пал.— Откуда это у вас? — спросил Хилинский.— А вы бы зашли как нибудь ко мне.— Не так уж плохо идут мои дела, — с иронией повторил его слова Хилинский.— Догадываюсь, поскольку вы еще здесь, а не в моем департаменте. А вы просто зайдите посмотреть, — сказал психиатр.