Чёрный замок Ольшанский, ч.1

— Что это, у вас всегда такая гнусь? — спросил я.— Почти всегда, — грустно сказала она. — Кроме поздней ночи и выходных. В большие рестораны перестали ходить.— Угу, — сказал я. — Перестали. Тут тебе директор и объявления дает, и бегает по учреждениям, и организовывает коллективные посещения: «Напейтесь в нашем ресторане». Никто не напивается.— Тогда директора ругают, — сказала она. — Сильно.Впервые за последние дни я рассмеялся.…Автобус отходил около семи. Оставалось что то около часа до заката. Полон автобус людей, которых так редко встречаешь в Минске. Лица, покрытые бурым зимним загаром, узлы, голова утки, торчащая из кошелки. Я сел на заднее сиденье: здесь бросает и валяет, но зато сидишь выше всех и всех можно видеть, и полетел навстречу мягким, уже розовым от низкого солнца пригоркам, в леса, которые светились добрым светло оранжевым огнем, и слушал музыку языка, и пил ее и не мог напиться.Разговор с бранью можно услышать во всем мире — от Аляски до Австралии — но такой разговор с такой бранью — только в белорусских автобусах и на наших рынках, особенно на Могилевском, Рогачевском, ну и еще немного на Слуцком. Можно было когда то и на Комаровке , но там теперь стесняются цивилизации и милиционеров. Болтают, правда, что то про одесский «Привоз», но я бывал там и скажу: не то, не то.Чем они приукрашивали свой разговор — этого я из уважения к вам не повторю. Но автобус гомонил, и никто ни на кого не обижался.— У него в родном доме всегда корчма.— Ну, это лучше, чем корчма была бы ему всегда родным домом.Хлопцы с городскими чемоданами. Опустили стекло и кричат деду, выходящему на улицу из глухого, в темнеющих кронах деревьев, деревенского палисадника:— Эй, дядька, сидите в хате, не выходите на улицу, а то вас троллейбус задавит.— Или метро.— Гы гы гы. — И поднимают стекло.— Ну, это ты уже слишком. Заврался. Нереальная и потому глупая фантазия. Откуда в такой Занюханке метро?Хохочут. Едут домой, навстречу празднику. А я еду навстречу сумеркам. И я растроган, и даже слезы просятся на глаза.— А ты, хлопче, случаем не был в Новинках?— Не был.— Ну так будешь.— Вместе пойдем.Вмешивается какой то местный «интеллигент»:— А это его трахнули медной кастрюлей по голове. Так он с того времени заговаривается… на тему о медных рудниках на Балхаше.— А он, видать, у Булак Балаховича когда то служил. Коням хвосты крутил. И поэтому до сих пор боится звонков в двери.Тьма бежала навстречу, подпрыгивала, и опадала впереди полоса света, автобус засыпал, а я сидел и слабо улыбался чему то.…До Ольшан, маленького местечка, я добрался часов в десять с чем то. Можно было разглядеть только огни в окнах, тусклые метлы голых еще деревьев, пятно света возле клуба да толпу у него, преимущественно из молодежи.— Где тут можно найти ночлег? И чтобы поближе к замку?— Ай, дядечка, — всплеснула руками какая то девчушка. — Так это же вам Ольшанка нужна. Это пригород (она так и сказала: «пригород», и я чуть не прыснул от смеха). И километра не будет. Во он туда, и все пря ямо, пря ямо.Я чертыхнулся. Ошибка. И не первая. Ошибки даже в трудах по истории. Черт бы их побрал! Своего не знать… Это все равно как знаменитая Мало Можейковская церковь, шедевр наш, на самом деле стоит в селе Мурованое. И неизвестно, кто первый назвал ее Мало Можейковской. И сотни обалдуев повторили за ним, не удосужившись даже побывать на месте. Работники искусствоведения, художники, историки, архитекторы. Работнички, лихоманка на них!