Чёрный замок Ольшанский, ч.1

— Пошли. — И Леонард Жихович легко перелез через балюстраду хоров, пошел, словно по дороге, по этому кошмару.— Не дрейфь! — сказал я себе и буквально оторвал руку от балюстрады. А потом уже было все равно. Я глянул вниз, увидел фигурки людей с мизинец, и фотоаппарат чувствительно, ощутимо потянул меня вниз. Ксендз шел впереди и давал толковые, поучительные, доходчивые и вразумительные объяснения. Он, казалось, совсем не думал, что кто то другой может идти по этому мосту в ад совсем не как по дороге.— Видите, волхвы! Какой колорит!.. А матерь божья — это же чудо! Какая красота! Голова кружится!У меня в самом деле кружилась голова от «так кой красоты»! Я старался только лихорадочно не цепляться за стену, да это и не удалось бы, потому что она плавно переходила в полукруг свода.Когда я наконец снова вылез на хоры и взглянул на маленьких, словно в перевернутый бинокль, людей внизу, я почувствовал, что еще минута, и я стану мокрым, как мышь.— Ну как? — триумфально спросил Жихович.— Чудесно! — ответил я. — Wunderbar! И часто это вы так «развлекаетесь»?— А что? — невинно спросил он. — Иногда голубь залетит, бьется — нельзя же, чтобы разбилось божье создание. Идешь открывать окно.— Нельзя, чтобы разбилось божье создание, это верно, — сказал я, посмотрев в пропасть.Когда спустились вниз, в солнечную полутьму, меня все еще словно покачивало. Когда то, подростком, я совсем не боялся высоты, мог сидеть на крыше пятиэтажного дома, свесив ноги вниз. Но, как говорят поляки, «до яснэй холеры»: ноги у тридцативосьмилетнего совсем не такие, как у пятнадцатилетнего.— Что вас еще интересует? — спросил ксендз.— Витовт Федорович Ольшанский.— Тот?— Тот. Что это был за человек?— Столп веры. Много для нее сделал. В частности, этот костел.— Словом…— Словом, чуть не блаженный.— Beatus ?— Beatus.— А что это за легенда о его жене?— А, и вы слышали? Заговор Валюжинича и побег?— Легенда широко известная.— Что же, неблагодарная женщина. Как многие из них. Недаром ее бискуп Героним из Кладно попрекал. Убежали, захватив сокровища. Судья Станкевич (а вы знаете, что тогда судья зачастую был и следователем), средневековый белорусский Холмс, а он был человеком для тех времен гуманным, пытки — явление тогда обычное — применил только два раза, а тогда и сам магнат покаялся, что был в гневе.— Но ведь говорили…— И он и люди на евангелии поклялись, что беглецы живы… Жаль, окончился род. И последний из них повел себя не наилучшим образом. Вдовец, дети умерли — ему бы о боге думать. А он…— Что он?..— Спутался с немцами, — коротко бросил ксендз.— Как?— Ну, не с гестапо. Шефом Кладненского округа гестапо был такой… а, да ну его. Так Ольшанский связался с ними только под самый конец. Тут друзьями его были комендант Ольшан, граф Адельберт фон Вартенбург да из айнзатцштаба Франц Керн. А это хуже, чем из гестапо.— Да, в определенном смысле хуже.— Почему вы согласились с моим мнением?— Это ведомство Розенберга. Грабеж ценностей. Вековых достояний человеческого гения.— Да. И уж чего они в окрестностях Кладно ни награбили! Только вот Ольшанский цел был. Пока в мае сорок четвертого не начала гулять по приказу Гиммлера «kommenda 1005» — уничтожение следов преступления, «акции санитарные».— И что тогда?— Тогда дворец Ольшанского вместе с сокровищами сгорел. А сам он убрался с немцами. По слухам, вскорости умер… Ну, это он один такой был. А надгробие того Ольшанского — вот оно.