Чёрный замок Ольшанский, ч.1

— Ты что, не знаешь, как телефонных хулиганов ловить?— Пробовал. Звонили из автоматов в разных концах города. «Продайте! Продайте!»— Набери единицу и положи трубку. Никакой гад не дозвонится.— Не могу. Каждую ночь ожидаю звонка.— Что такое?— У Юльки рак.Юлька — его бывшая жена. Вот тебе, бабушка, и Юрьев день! Я молчал. Куда то отступили недобрые мысли о ней. Перед этим все равны. Мне стало стыдно.— Она об этом еще не знала, когда хотела вернуться. Лежит теперь в Гомеле. Деньги тайком посылаю. Медсестра сообщает мне обо всем. Звонит. Говорит: после операции легче. А я не верю. Думаю каждую ночь: вот раздастся звонок. И все кажется, что я об этом знал и оттолкнул. Вернуть бы сейчас. Да нет, не простит.Бог ты мой, он еще и слово «прощенье» помнит, святой осел! И весь напряжен, и весь встревожен — черт бы тебя, собачьего сына, любил.— Ну, об этом хватит. Возвращаться ей к человеку, который сам отправляется в путь, незачем. Только бы выздоровела. — Лицо его вдруг стало решительным. — И сожалеть о том, что не сбылось, не стоит. Но звонка ожидаю. А вместо него — каждую ночь — они. Знаешь, тревожно мне.Милый ты мой, я это увидел, как только ты вошел. И то, что плохо. И то, что ты похож на единственную барочную скульптуру в моей квартире: на «Скорбящего», который над твоей головой. Страшные глаза. И этот венец. Как я не замечал прежде?! Завтра же выселю святого в другую комнату.— И… боюсь, Антось. Ты знаешь, я никогда не был трусом. Вместе бывали в разных переделках.— Знаю.— А тут паршиво. Подходит кто то к окнам. Собаки ворчат, как на нечистую силу. Однажды в прихожей какой то запах появился.— В милицию позвони.— Из за неясных подозрений? — Он вдруг тряхнул головой и улыбнулся. — Хватит тебе… А постоянный страх — он, может быть, из за сердца. У сердечников это бывает, такие приступы неосознанного, беспричинного страха. У меня и прежде были. Не привыкать.— Я тебе и говорю — плюнь. Обычные барыги. Хочешь рюмочку коньяка?Тревога все же не оставила его.— Может быть. Но почему книга? Почему одна эта книга? Почему не мой Микола? Не грамота Жигимонта мытникам — там ведь один ковчег чего стоит! Почему именно эта книга?— Не знаю. Давай посмотрим.— Вот я и хотел. Да не рискнул нести: темно. — Он поднялся.— Ну, будь здоров, брат. И плюнь на все.— Ты… зайди ко мне послезавтра, Антось. Поглядим. Я хотя и архивный работник, но как палеограф ты покрепче.Я решил, что хватит. Надо переходить на обычный наш тон. Довольно этого гнетущего. Ведь всякому ужасу, если он имеет плоть, мужчина может расквасить нос.— Так что, преосвященный Марьян?.. И псы ворчали на силу вражью, а он, бес, в сенцах, искушая преосвященного чистоту, смердел мерзко…— Ну точь в точь творения доктора наук историйских Цитрины.— Заврался, какие это «историйские»?— А «мусикийские» есть? То то же… «Цитрины» и подобных ему.Мы рассмеялись. Но все равно я углядел на дне его глаз тревогу.…Он ушел, а тревога осталась. Я подошел к окну и смотрел, как он идет через улицу в косых, стремительных струях снега, смешанного с дождем.

ГЛАВА II «Подъезд кавалеров»

Утром меня разбудил заливистый крик петуха, а затем отчаянный, надрывный визг поросенка: видимо, несли в мешке.— Не хочу у! Не хочу у! Пусти и те! Пусти ите!Как в деревне. Каждое воскресное утро дарит мне эту радость. И это одна из причин, почему я люблю свой дом.