Чёрный замок Ольшанский, ч.1

Глазки Гончаренка были бы страшными, если бы не были такими глупыми.— Я, между прочим, не только бухгалтер. Я и член поселкового Совета.— А а а, — иронично протянул Шаблыка. — Ну у, если член поселкового Совета — тогда обязательно надо разрушать.— Да успокойтесь, — сказал председатель.— Вы его призовите к спокойствию, Ольшанский, — посоветовал председателю Шаблыка.«Ольшанский? Откуда Ольшанский? Из тех? Да быть не может. Последний с немцами удрал и умер. Ну и идиот я. Мало, что ли, Ольшанских? Один Гаврила в Полоцке?»— Говорю вам, постройте поодаль, — продолжал Шаблыка. — А иначе будем жаловаться.— Ну и валяйте, — равнодушно сказал председатель, — вам же будет хуже.— Ты! Ты! — взбеленился Змогитель. — Ты… вислюк.— О новом думать надо, — сказал председатель, не обидевшись на «вислюка», потому что не понял.Я улыбнулся. Я хорошо знаю украинский язык и знаю, как иногда удобно обозвать другого таким образом. Типично белорусская хитрость: специально употреблять вместо наших бранные слова из других славянских языков. И душу отвел, и обругал, а тот, кого обругал, ничего не кумекает. «Вiслюк» по украински «осел».— Да! Настоящий вислюк! Только вислюки делают такое.Зато Гончаренок Тодор Игнатович, бухгалтер и член поселкового Совета, почему то оскорбился на явно неизвестное ему слово «вислюк».— А ну повтори! А ну повтори, говорю тебе!— Я тебе повторю! — Ковбой схватил Гончаренка за грудки.— Высоцкий! — заблажил тот. — Что глядишь на бандитское отродье?!И тут от толпы отделился высокий, исключительно сложенный мужчина лет сорока с чем то. Волосы темно русые, светлые глаза прищурены. В движениях ленивая грация, однако чувствовалось, что может быть неожиданно подвижным. Нос прямой, рот неуловимо усмехается. В большой руке маленький кнутик.— Постарайтесь, Игнась Яковлевич, — сказал он сам себе. — Ну что, в самом деле, за безобразия происходит.И легко, как котят, развел Гончаренка и Змогителя и держал их вытянутыми руками.— Ну, нехорошо. Ну, драка будет, — лениво уговаривал он. — Ну, милиция. Ну, пятнадцать суток. Ну, небо в крупную клетку. Бухгалтер большого колхоза, член поселкового Совета — и пятнадцать суток. Негоже… Учитель родного слова — и тротуар перед школой подметает. Неладно, экзамены скоро. Ученики про Сымона Скорину слушать хотят, а вы…Почему то не поверил я его словам про «Сымона Скорину». «Придуривается, издевается», — подумал я. Потому что была в нем этакая староселянская обходительность и воспитанность, но было и что то очень интеллигентное.— Игнась! — горланил Гончаренок. — Пусти, дай дорваться.— Да не пущу, — лениво произнес Высоцкий.— Сука ты! Пусти, пусти, отродье свинское! Пусти, черт смаленый, дымный!И тут Высоцкий неизвестно почему рассвирепел:— Ты за брата… Сколько м мож… Ты, гаденыш… Ты, выползень…Оттолкнув Змогителя, он ухватил Гончаренка, вырвал у того портфель, схватил за шею и за руку и молча начал крутить. Так, что стало страшно за жизнь воинственного бухгалтера.— П пусти… П пусти…Настало время вмешаться и спасать всех от горячности.Я стал наводить аппарат, выбирать позицию. Кто то зашипел, и постепенно скандал начал утихать. Последним отпустил бухгалтера Высоцкий. Вид у всех был озадаченный, а у некоторых — испуганный. Я даже не ожидал такого эффекта.— Вы кто такой? — первым очухался Ольшанский.— А не все ли равно?