Чёрный замок Ольшанский, ч.1

— Зачем вы это делаете?— Будет хорошая иллюстрация на тему: «Жизнь, ее правила и нормы в окрестностях Ольшан».Я щелкнул еще и стену с молодыми людьми на ней.— Эй! А это еще зачем? — крикнул Ольшанский.— Я Антон Космич. Приехал исследовать Ольшанский замок и костел. Имею отношение к организации по охране памятников, между прочим, и этого вот вашего замка. Застал приятную картину разрушения. И «запечатлел». Для сведения современников и на память потомкам. Благодарным потомкам.Дети возле Шаблыки засмеялись. И этот смех вывел председателя из себя:— Выньте пленку.— И не подумаю.Он бросился ко мне с грацией и ловкостью бегемота. За ним Гончаренок и Высоцкий. Подошли и Змогитель с Шаблыкой.— Вы бы, Ничипор Сергеевич, подумали, что это одно из украшений нашего края, — указал на замок Шаблыка.— Ты мне родину за мой счет не спасай, — отрезал председатель.Ко мне подступили Гончаренок и Высоцкий.— Ты… ты откуда? — вот вот готовы были взять за грудки.В этот момент человек в мучной пыли с кепкой козырьком назад и эскортом беспородных собак приблизился к нам, вошел в середину толпы, словно раскаленный нож в кусок масла, остановился и вперил диковатые внимательные глаза в наши лица. Рассматривал, лунатически склоняя голову то на одно плечо, то на другое, и глаза были неподвижные, и я заметил, как все сразу увяли, опустили руки и отступили. Человек поглядел, покрутил отрицательно головой и отошел шага на четыре.— Н не а. А? А а не! — тихо сказал он.Спор снова начал было разгораться.— Не смейте больше этого делать, — сказал я.— Это кто еще тут такой? — высунулся Гончаренок.— Замолчи, а то я тебя…— А вы не кричите на меня, как какой то африканский папуас, — не унимался он.— Новогвинейский бушмен, — поправил я.Чем бы все это окончилось — неизвестно. Но в этот момент от стены долетел испуганный крик многих голосов. Туда побежали дети, и мы тоже бросились за ними.На земле лежал, неудобно подвернув левую руку, юноша лет семнадцати. Один из тех, кто только что был наверху и долбил ломом стену. Красивый чернявый хлопец из тех «кладненцев грачей», как их справедливо называют.— Что с тобой, Броник? — с нескрываемой тревогой спросил Шаблыка.— Разбился? — это председатель.— Кажется, нет. — Юноша сел, морщась и поддерживая правой рукой левую.— Вывих, — определил Гончаренок. — Потяните за руку.— Нет! — Шаблыка ощупывал руку парня. — Перелом. Быстрее в больницу.Знаю, я поступил жестоко, не по человечески, но надо было удержать обезьяну, которая решила так распорядиться замком, да еще и с таким риском. Ну, а если бы не рука, а шея? И потому я щелкнул еще и эту сцену.— Ну вот, — огорчился, чуть не заплакал Высоцкий, указывая на то место, где, по всей очевидности, был перелом руки и где пиджак был разорван. — Вот и пиджак порвал.— Подумаешь, один пиджак, — пренебрежительно ответил мужественный Броник. — Мне это все равно как Радзивиллу, если б у него в одном из имений поросеночек сдох.— Моли, хлопец, бога о здоровье, потому что молить о разуме тебе поздно, — сказал я.Председатель, Гончаренок и Высоцкий, очевидно, собрались оставить поле боя. Но бросить его и уйти без последнего слова означало признать себя побежденным. Поэтому Ольшанский спросил:— Это вы для чего все же снимали?— Видите ли, не так давно на экране шел «Фитиль» про одного такого, как вы, «деятеля». Возможно, мои снимки тоже пригодятся в будущем, — сказал я, хотя и знал, что говорю пустую угрозу.