Чёрный замок Ольшанский, ч.1

— Выньте пленку, — снова завелся Гончаренок.— Вы, кажется, не охрана, а это не номерной завод, — отрезал я. — Выну. В темной комнате с проявителем.Что было этому причиной — сказать трудно, но я давно не видел человека, который бы так взволновался.— Вы…— Отставить, — сказал председатель. — В самом деле, погорячились. Что нам, свет клином сошелся на этом замке, чтобы здесь устраивать загон. Да и чему тут, в самом деле, гореть? Словом, будет загон. Эй, спускайтесь оттуда! — Поглядел на детей, следивших за сценой, и добавил специально для меня: — А с вами поговорим…— Да, — подхватил Гончаренок. — С вами, что здесь без года неделя, а подкапывается под авторитет руководителей, мы еще поговорим.— Охотно. Тем более что больше всех подкапывают авторитет руководителей такие, как вы.Ольшанский, видимо, хотел выругаться, но махнул рукой.Они ушли, и тут неожиданно заголосил им вслед человек в кепке, надетой задом наперед.— Ага! Ага! Вот вам божья кара! Рушили замок? А вы знаете, что тут было?! Вот вам… Что тут было! Вот вам божья кара.И двинулся за ними в сопровождении эскорта своих псов.И только теперь я понял, что человек этот — умалишенный.— Змогитель Михась Иванович. — Ковбой протянул мне руку. — Местный преподаватель белорусского языка.— Шаблыка Рыгор Иванович, — представился другой. — Учитель истории. Спасибо вам, вы пришли вовремя.— Два Ивановича, — сказал я. — Что же, Космич Антон Глебович. Историк.— Полагаю, в самый раз нам теперь отправиться в чайную, — сказал Шаблыка. — Я вообще то не люблю, но после вот этого у меня от волнения даже колени дрожат.— И у меня, — поддакнул Ковбой. — Да и за знакомство.Мы наконец оставили загаженное поле боя, снова вышли в парк, перешли мостик, миновали костел, прошагали метров триста тихой улочкой и вышли в чайную, небольшую комнату со стойкой, десятком столиков, окном на кухню и тремя окнами на тихую, сонную улицу.Молодая и удивительно свежая буфетчица скучала за стойкой, потому что еще было рано и народа совсем не было. Ковбой сразу по ковбойски подкатился к ней.— Данусенька… Р радость моя… Как я рад видеть вас по прежнему молодой, как восход, полной, как луна в полнолуние, свежей, как роза.— Э э, да он помесь ковбоя с поэтом, — тихо сказал я.— Да ну вас, Михась Иванович…— Я не Михась. Я Змогитель. Я все смогу.— И меня уговорить?— И вас, — свирепо ответил учитель.Скорчил жалостную рожу и, указывая на бутылку коньяка, чувствительно пропел:— Дайте бедному шуту звездочку вон ту.Буфетчица засмеялась.— А что ему, — сказал Шаблыка. — Молодой, кавалер, дурачится.Мы сели за стол и выпили за знакомство.— Ну, эта история с Броником им теперь надолго охоту до таких штучек отобьет, — сказал Шаблыка.— Не говори, — сказал Ковбой поэт, — Гончаренок — это такая свинья, что не отвяжется. Как будто ненависть какая то в нем сидит и к замку, и ко многому. Это он подбил Ольшанского. Нутром чую.— Да. — Шаблыка вертел в руках очки. — Я тоже считал бы, что он гад ползучий, если бы мы вместе с ним в гестапо не были…— В гестапо? — удивился я.— Ну да. Меня взяли по подозрению за участие в подполье, хотя прямых доказательств не было. Ведут через комнату, а он стоит, руками упершись в стенку под охраной собаки. Увидел — сделал вид, что не узнал, дай бог ему…— И как же вы оттуда вышли?— Продажные они были. Нашего редко кого купишь. Ну, одного двоих. А у них только одного двоих и не купишь. Выкупили нас. Тем более что доказательств не было. Гончаренок, говорят, держался, язык проглотив. А то, что характер дерьмо, — дело десятое.