Чёрный замок Ольшанский, ч.2

— Резонно, орел. И хорошо, что у вас такие глаза.Потом мы осторожно осмотрели подземелье под одной из башен. Я боялся, что может случиться обвал, и не пустил туда детей. Но они — они ж такой народ, что гнать их от интересного — напрасный труд. Как кота от сала. Прокрались сами и начали шарить по углам. И ничего не нашли.Тогда я отпустил свою гвардию на несколько дней, попросив их, чтобы сами не лазили. Еще случится что, а тогда — как посмотришь в глаза деду Мультану и родителям Шубайло?…Когда я, пыльный и грязный, шел мимо правления, председатель Ольшанский окликнул меня из окна.Обычный кабинет председателя колхоза. Длинный стол, стулья, портреты. По углам — снопы разных зерновых, очевидно, премированных когда то, но теперь уже довольно пыльных. А на стульях, по обе стороны стола, Ольшанский и Высоцкий.— Добрый день, Ничипор Сергеевич… Добрый день…— …Игнась Яковлевич, — склонил голову Высоцкий.— Садитесь, Антон Глебович, — как то слишком… ну, словно извиняясь, сказал Ольшанский.Мы молчали. Говорить, собственно, было не о чем. Потом председатель крякнул:— Вы вот что, Космич. Вы плюньте на то, что тогда было. И на него, — он неопределенно махнул головой, и я понял, что он имеет в виду Гончаренка.— Почему?— Нестоящее это дело, бессмысленное… Ну зачем нам цапаться? Коты драть?— Боитесь, что нагорит? — прямо спросил я.— Бояться? Нет. Но неприятно. И вы правы — нагорит. Почему не сопротивлялся, выполняя нелепые приказы… Правильнее, почему глупые советы слушаю… А Гончаренок теперь тоже десятому закажет… Доску мы нашли. В бурьяне. А думали, что снял кто нибудь из района или области, что ценности эти руины не представляют.— А разве так бывает, чтобы без ведома местных?— А то, — сказал вдруг Высоцкий. — Вон председатель ездил опытом обмениваться под Давид Городок. Так там негодяи, бездельники какие то тоже доску сняли. И тоже все так же, как и мы, подумали.— И разбирать уже начали церковь. Но тут учитель истории из Минска позвонил, и такой тарарам поднялся, что в районе едва отбрехались, что, мол, старую сняли, потому что поржавела, и новую надо вешать, — мрачно сказал Ольшанский.— И никому в голову не стукнуло, — сказал я, — что ни минуты нельзя без охраны, что старая должна висеть до новой?И сам понял, что никому.— Ну, а Гончаренок что же?— А, — махнул рукой Ольшанский, — желает всю жизнь героическим «гестаповским» периодом жить. Он и поддержал меня, когда я заколебался на миг, стоит ли в той бандуре проход бурить. Говорит: «приказ»… Но — плюньте. Тем более такое случилось при этом. Но врачи у нас хорошие…— Плюну.— Ну, а куда вы сегодня?.. — спросил председатель.— Вот приведу себя в порядок да пойду на автобусную остановку. Хочу на пару дней в Минск съездить.— Зачем вам идти на остановку? На автобусе вы доберетесь до Кладно, а оттуда снова автобусом до Минска. Удобнее добраться до станции Езно. Двадцать километров — и прямо поездом в Минск.— Ничего себе удобнее.— Так сегодня туда наш грузовик пойдет. И вот Гончаренок поедет, Высоцкий — машины принимать. И Шаблыка за школьными принадлежностями. Загодя. На будущий год. Мы этого «наперехват и вперегонки» не любим. Как раз к вечернему поезду успеете. Да и на будущее — вот Высоцкий, наш возчик, прошу любить и жаловать. Каждый день в Ольшаны, в другие окольные места, каждые два три дня — на станцию. И «козел» есть, и «Москвич», а иногда приходится и «овсяным паром».