Чёрный замок Ольшанский, ч.2

— Почему это так, Антось, что в юности к поезду гулять ходили, будто на бал? Какая то иная жизнь рядом пролетала… Не наша… Может, красивее, а может, и такая, что собаке не пожелаешь. А теперь не тянет. Сидел бы и сидел на своем месте.— Мхом обрастаем, Рыгор. Стареем.— Видимо, да… Так что ты там, Антосю, говорил про головоломку?Я в самых общих чертах рассказал ему обо всем, не упоминая, конечно, ни о судьбе Марьяна, ни о книге, ни о содержании написанного, ни о всей катавасии, которая вдруг поднялась вокруг легенды трехсотлетней давности.Шаблыка задумался.— Что то во всем этом есть, — наконец сказал он. — Но все равно ничего не получится. Ты не знаешь толщины и длины палки.— Ну, «начатки», как сказал бессмертный Якуб Колас, и мы знаем, — ответил я. — В смысле — математики.— Ты что, ты близок к разгадке?— Достаточно близок.— Тогда молчи ты, мужик, и никому — ни ни. Чтобы и искры из тебя нечем было выбить. Дело какое то… паскудное. Бесчеловечное какое то дело.— Что же, Антон Глебович, — изрек, подходя, Высоцкий, — придется вам, желаете вы того или нет, ехать со мной до следующей станции.— Почему? — удивился Шаблыка.— А, черт бы его побрал, кладовщика… Договаривались ведь, так нет, куда то поволокся в соседнюю деревню. То ли свадьба там, то ли похороны.— Так что вы решили? — спросил я.— Гончаренок здесь остался, а я к его родне идти не захотел. Поеду до Польной. Там у меня друг, у него переночую, а первым утренним — сюда.Огненным змеем из чужого мира подошел поезд. Промелькнули в вагоне ресторане слишком вдохновенные лица мужчин и слишком красивые — женщин. Некоторые были с бокалами в руках. И все смотрели на этот освещенный клочок земли, перед которым долгое время была тьма с редкими огнями посреди полей и после которого, они знали это, снова за окнами будет мрак.— Эй, туземцы! — заорал какой то «пижамный» с подножки. — Здесь в буфете пива нету? В вагоне кончилось!И тут я удивился выражению жестокой неублажимой ненависти на лице Высоцкого. Таком обычно добродушном лице.— Таким, как ты, нету, пес приблудный, — процедил он. — И вообще, кати, — это уже вслух, — тебе люру глотать. Или г…Жизнерадостный «варяг» живо убрался в вагон, как улитка в свою раковину. Может, и сцепился бы с Высоцким, но увидел — стоят втроем. Хотя я и Шаблыка были тут ни при чем. Ни сном, как говорится, ни духом.…Когда мы сели в почти пустой вагон и совсем пустое его отделение, я спросил у Высоцкого:— Зачем вы его так?— Вот, — все еще возмущенно сопя, сказал он, — ты тут трясись черт знает куда, возвращайся на рассвете обратно, а он — «туземец». А сколько ж здесь померзнуто, помокнуто, постреляно сколько, побито…— Вы правы, — сказал я. — Я тоже однажды ехал. Ноябрь. Слякоть. Сумерки. Пейзажи, по обе стороны дороги, сами знаете, после немцев какие. Ну, стоим, курим в тамбуре. И тут какой то тип смотрит на туман и дождь и говорит: «Правильно немцы эту страну „шайзеланд“ называли». Я тут не сдержался. "Если тебе жена со мной или с кем другим рога наставила, так не кричи о своем позоре. Если слабак, то такую землю не хули. А если ты сию минуту не сделаешь, как говорят твои любимые нацисты «Halt den Maul» , то я сейчас открою дверь и тебя на полном ходу под откос вышвырну…" Он почему то заткнулся. Юркнул в свое купе.Мое лицо, по видимому, даже при одном воспоминании сделалось страшным, потому что Высоцкий смотрел на меня слишком пристально. А я вдруг устыдился и воспоминания, и того, как я тогда разволновался.