Чёрный замок Ольшанский, ч.2

I.Станкевiч з Альшан.В.Высоцкi з КладнаА таксамасемнаццаць чалавек невядомых.Вечная слава памяцi герояў .

— Спасибо, Максим. До встречи. — Я повесил трубку.Почему мне пришло в голову спросить об этом? В истории этой все было загадкой, и потому приходилось присматриваться ко всем. Что означал человек под окнами? Случай в музее? Усыпление собак? Убийство (да, я подсознательно знал, что это было убийство, и даже желал этого, в противном случае это была бы слишком глупая смерть)? Записка, написанная моей рукой? Странные и диковатые люди в Ольшанке (а я умудрился проверить: никто из них уже два месяца не был в нашем с Марьяном городе). Наконец, вся эта история со старой легендой и ее странная связь с современностью, и странный поворот старой сказки. Да и вообще, куда мог подеться такой человек, как Валюжинич? Хотя… Мог же Кучум после последнего разгрома погнать коня, и следы его, как говорит великий историк, «утерялись во тьме истории». И история эта — моя история, а не та — крайне паскудная, очень во многом страшная.Мне очень не хотелось идти к Хилинскому, но надо было. Может, узнал что нибудь от Щуки? И мне ли, подозреваемому, было избегать закона? Но я тянул и тянул. Вышел к «Святому Герарду», купил сигарет; на этот раз «Шипка» была, а «БТ» только один блок. И за это спасибо доброму человеку, что приберег.— И надолго, товарищ Космич?— Да нет, дня на два, а там снова…— Всё ищете? — спрашивает он.— Ищу.— Бывает, что и находите?— Бывает, что и нахожу. Чаще всего нахожу… Тут лбом и задом надо стену прошибать. — Я оттягиваю визит к Адаму как могу. — Дурное дело нехитрое.— Угм. Тогда в этом городе три четверти таких, «нехитрых».Я все же иду на Голгофу. И когда Адам открывает мне дверь, меня словно ударяют в лоб чекухой или балдой. Той, что по обуху топора бьют, когда он завязнет в пне.…Сидят за столом и попивают чаек полковник Щука и Ростик Грибок. Меня от этой идиллии передернуло. И одновременно снова возник страх. Правильнее, он жил все время. Страх. Страх перед той запиской. Перед собственным почерком. Откровенно говоря, ни до того, ни после я, в самых трудных обстоятельствах, не боялся. Но одно дело убить на войне, в уличной драке с уличным дерьмом, в состоянии аффекта. И совсем иное, когда между тобой и другом встают деньги, когда человек за эти вонючие бумажки, за наследство убивает единственного друга. Так подло выманив его из дома.Лишь тогда, когда люди — все — поймут это, только тогда придет справедливость. До этого ее напрасно ждать.— Что это у вас гулко и шумно, как в бане?— Гулко, — неожиданно сказал Грибок, — как в бане или в 9 й клинике в зале для посетителей.— А ты что, и там бывал? — спросил я.— Побывал. Но там лежать — это прости меня господи…И в самом деле, зачем ему туда, такому Грибищу? Глупое предположение.— Я всюду побывал, — сказал Ростик.— Ну, на северном полюсе не был, — сказал я.— Хватит вам, — вдруг отрезал Щука. — Вы разве не видите, что он еле жив от волнений? Уж эта наша, местных дурней, глупая привычка острить едва ли не под топором.— Правда, — признался я. — Временами страшно болит голова. Какие то странные явления во сне.— Переутомился ты, парень. Отдохни, поспи, поплавай, влюбись, — сказал Щука. — Бросил бы ты это дело. Выеденного яйца оно не стоит. Подумай, что тут к чему? Где плес, а где лес? Где постель, а где костел? А чтобы успокоился — скажу: почерк не твой, Антось. Экспертиза графологическая установила. Почти не отличишь, но не твой. Бумага — твоя.