Чёрный замок Ольшанский, ч.2

У меня закружилась голова. В последнее время она так трещала, что я боялся, а вдруг это я в забытьи чего то натворил. Поэтому на последние слова я не отреагировал.— Кто к тебе ходил? — спросил Щука. — Кто знает почерк?— Ну у, отец, тетка… Вы… Ну, соседи… Марьян… Изредка коллеги по работе.— Отпадают.— Ну, на женщин не подумаешь, — вдруг сказал Хилинский, — да и была она одна. И теперь ее нет.Я был благодарен ему, что он не дал мне назвать имя Зои. Последнее это дело мужику катить бочку на женщину, которая была с ним.— Хорошо, — сказал Щука. — Твоя старая байка наверняка не связана со всеми этими событиями. Кстати, возьми книгу и — вот тут на кальку сделано несколько копий… Оригинал оставим у себя. А что у тебя нового?Я кратко рассказал.— Вот это уже любопытно, — сказал Щука. — И, главное, мы сами не знаем о расстрелянных, кто за что и как. Если что то интересное узнаешь — говори вот с ним, — кивнул на Адама. — А сам своим делом занимайся.Ага, так я и могу заняться только своим делом.— А про того Высоцкого, что в тридцать девятом повесили, — продолжал Щука, — так я помню этот процесс. Один из наиболее шумных. Действительно, говорили — подкладка политическая. А больше ничего не знаем. Архив сгорел.Я снова налил себе воды и выпил.— Что это ты пьешь, как с похмелья? — спросил Хилинский.— Что то в последнее время жажда мучает. В голове какой то туман странный… Ну, а насчет тех, расстрелянных? А насчет тех, что убили в Кладно?— Говорю тебе, — сказал Щука, — архивы сгорели. Архив суда — сгорел. О Варшаве и говорить нечего. И кладненских расстреляли семнадцатого. Ну, а Кладно мы взяли восемнадцатого июля. И значит, немцы могли не успеть вывезти архив и награбленное ведомством Розенберга.— Считай, — вмешался Ростик, — 26 июня Витебск, 27 — Орша, 28 — Могилев, 3 июля — Минск, накануне — Вилейка. Видишь, как окружили, обложили. Твоих кладненских расстреляли семнадцатого. Ну, а Кладно мы взяли восемнадцатого июля. И значит, немцы могли не успеть вывезти архив и награбленное ведомством Розенберга.— А что ты такое сотворил, что в Ольшанке был скандал? — Хилинский вертел в руках одну из лент.— Замок фотографировал, — мрачно сказал я. — Выдам потом пленку японцам.— Прижмут тебе когда нибудь твой длинный язык, — проворчал Грибок.— Не прижмут, — сказал полковник. — Потому с ним и делимся. Потому и разговор с ним идет здесь, а не там… Несмотря на некоторых.— Лента эта не палимпсест , — вдруг сказал Хилинский. — Выскабливали пергамент по какой то иной причине.— Что то маскировали? — спросил Грибок.— Кто знает? И думаю, что, может, клей, которым прикреплялась лента к предмету, — хмуро сказал Хилинский. — Только что это за предмет? Где его найти? — И добавил, глядя на то, как я снова пью воду: — Все же думай и ты, Антось. Вместо ребуса.— Я тот ребус уже и без предмета разгадал. Полагаю, правильно.— Склоняюсь к твоему мнению, Антось, что здесь что то есть, — сказал Адам. — Вряд ли человек зашифровал бы что то неважное. Но… не лезь ты слишком в дела Андрея и… Ростика. Твое дело история. И ты им подай иногда только то, что посчитаешь нужным… И они тебе нужное скажут… Что тебя касается. Помогут. Но и ты посильно поможешь.И он с нажимом добавил:— Если посчитают нужным заняться делом.— Смерть моего Марьяна не считать — нужным?..— Потому что говорить о своих делах с другими, — перебил меня Адам, — они не любят. А иногда просто не имеют права. И ты их не вини. Не лезь к ним, а они к тебе не полезут. Если что то серьезное случится — разберутся сами.