Чёрный замок Ольшанский, ч.2

Я был в холодной ярости. Не считать серьезным — такое?— Не лезь ты в бутылку, — сказал Щука. — Если это было убийство — рано или поздно его раскопают.— Кто это раскопает?— Мы.— Что ж, помогай бог, — сухо сказал я.Хилинский вышел проводить меня. Стоя на этой занюханной площадке, беседовали.— Слушай, что означает твое?

— Три, — сказал я.— Гм. Ну хорошо. И вот это, расспроси, кто такой Бовбель, банды которого в войну и после войны гуляли возле Ольшан.— Что, это важно?— Щука считает.— Тогда можно.— Чепуха какая то получается с этой полоской, — сказал он. — Кроме вот этого «слуцких ворот» и слова «жажда».— Почему?— Не знаю… Ну, а как там рыбка у вас ловится?— Не знаю, — в тон ему ответил я.— Спроси, если ловится, может, и я к тебе подъеду. А что еще делать пенсионеру?— Знаешь, пенсионер, — сказал я, — катись ты к такой то матери…— Качусь, — улыбнулся он и закрыл дверь.

ГЛАВА XIV. О безумцах и мелочах, которые не стоят и выеденного яйца

И снова трясет машину по дороге Езно — Ольшаны.Если это можно, конечно, назвать дорогой.Но археологи не жалуются. И Шаблыка со Змогителем. И Высоцкий с Гончаренком. Одному лишь мне кажется, что на такой дороге только масло сбивать. И я даже не знаю, повезло мне или нет, когда из окна вагона увидел всю компанию на перроне (что то выгружали) и в последнюю минуту, почти на ходу, спрыгнул.Может, мне было бы легче переносить эту тряску, если бы не такая страшная жажда и такой тяжелый сон, которые мучают меня в последнее время.Что то со мной происходит неладное.— Когда это, ребята, мы перестанем трястись по этим дорогам? Дороги и дороги, — не выдерживаю я.— Ляжешь под сосенку — тогда и не будешь трястись, — мрачно «шутит» Змогитель.— Иногда кажется, может, оно и лучше так то, — вздыхает Гончаренок.— Типично белорусский взгляд на вещи, — иронизирует Шаблыка. — «Что за жизнь?.. Утром вставай, вечером ложись, вставай — ложись, вставай — ложись. Вот если бы лег да не встал».Все смеются, хотя и не очень весело. Такой ласковый и почему то грустный майский вечер, что хочется верить одновременно в вечность и тленность бытия.— И в самом деле так, — говорит настроенный на лирический лад Гончаренок. — Оттрубил каких то лет шестьдесят — и хватит. И кому тогда дело, сколько твои кости пролежали в земле? Ведь правда, пани Сташка?Ветер играет прядкой ее каштановых волос.— Вздор несете, мужчины, — вдруг бросает она. — До всех костей живым людям есть дело. В противном случае, громко говоря, не были бы мы людьми. Есть такой у нас кустарный способ определять, ископаемая это кость, очень давняя, первобытная, или сравнительно новая. Дотронься языком. Если липнет — значит, ископаемая. Я впервые аспиранткой это услышала, на заседании сектора археологии. Ну и решила попробовать. Хохот стоял на весь зал.— Это что же, и человеческие лижете? — спросил Высоцкий. — Безумие какое то. Гадко же.— А почему? — отозвался Генка. — Если кости миллион лет, она тогда чище, чем наши руки. А я же вот своим девчатам руки лижу, если чего то делать не хочется.— Это когда было? — возмутилась Валя Волот. — Да я тебе и руки не дала бы, даже если бы собрался лизать.— Толстуха, — с угрозой сказал Генка. — Ой, надеру уши.— Это мы тебе артелью надерем, — вступилась Тереза.— И в самом деле, — поддержала ее Стася.