Чёрный замок Ольшанский, ч.2

Я поплелся к выходу и снова задумался, кого мне напоминает статуя из зеленого мрамора, похожего на нефрит.Так и не вспомнил. А на меня, на надгробие, на ксендза и всех других глядел деревянный древний святой мученик Себастьян, пронзенный многочисленными стрелами, который, казалось, не умирал, а находился в состоянии наивысшего, из всех известных, человеческого экстаза.Делать мне пока было нечего, и я начал бродить по деревне, тем более что было тепло и роскошная, еще не запыленная первая листва прямо светилась, словно в середине каждого дерева был запрятан сильный театральный фонарь.Однако я и так затянул казань . Поэтому позвольте пунктиром. Увидел я Змогителя, который спускался с Белой Горы со Сташкой и — это меня почему то приятно поразило — группкой детей. И все же я мрачно сказал:— День школьный. Время школьное. Почему вы здесь?— Было свободных четыре часа, — улыбнулся Ковбой. — Завуч наделал «окон». Ну мы и пошли на раскопки. Стихи читали.— И не нагорает?— Еще как. Но что из них вырастет, если такого иногда не делать?— А вы?— А мне бока не покупать. Как всем, кто на «игрище, где… гудят в контрабас».— А вы откуда? — спросила Стася, и я обрадовался.— Из костела. Что такое там ксендз?— Бог его знает, — сказал Михась. — Мне кажется, здесь все какие то… И он весь помешан на катакомбах под замком, подземных ходах… Дети, вы куда?!А дети уже полезли было через шаткие дубовые перила чуть ли не в речушку, которая здесь разливалась небольшой заводью. К нам подошли Стасик и Василько Шубайло. Стася гладила их по выгоревшим на солнце головкам. А я вдруг почувствовал, как было бы приятно, если бы это были мои и ее дети. И одновременно осознал, что с нею, такой молодой, это невозможно. Об ином надо было думать. И я спросил:— Стасик, а где те подземные ходы?— Немного знаем. И дед немного знает. И ключ был у деда, да он потерял. А может, ксендз забрал. Но туда можно и через дырку, и через провал, где дойлид лежит.— Какой?Змогитель, возвращаясь, слышал конец разговора. Он выполнил принцип белорусских будочников, который, по словам Глеба Успенского, звучал так: «тащить и не пущать».— Да басни, — сказал он. — Говорят, что когда те — Валюжинич и Ольшанская — собрались убегать, зодчий их предупредил: «знают, следят».— Почему?— Говорили — был любовником сестры Ольшанского. Ну и… черт их знает, тайны людских сердец.— Ну, что случилось с ними — неизвестно, — сказал я. — А с ним?— Говорят, сорвался с обледеневших лесов. И та сестра залила в корсте , в колоде, его труп медом и отвезла, чтобы сделали мумию. И до сего времени он там, в подземелье, среди других Ольшанских лежит. А она так незамужней и умерла.— Значит, не сам Ольшанский был учредителем этого костела?— Люди говорят, сестра. Но это те же «шведские курганы» да «французские могилы». Записан — он.И тут я все же задумался. Почему он, тот Ольшанский, считается строителем всех костелов в округе? И этого тоже. Подозрение — нехорошая вещь, но тут оно снова тронуло мою душу. Если ложь в этом, значит, мог соврать и на суде, когда клялся на евангелии, что беглецы — живы.Простившись с ними, я закурил (много я начал курить) и зашагал через пролом к единственным воротам замка. Вечерние апельсиновые лучи ложились на молодую листву, и замок посреди этой роскоши казался гадкой, но и красивой (а ведь так действительно бывает) жабой в окружении цветов. Вошел в ворота и увидел на каменной глыбе ксендза с блокнотом в руке.