Чёрный замок Ольшанский, ч.2

— Что это вы здесь, отец Леонард? — спросил я и снова удивился этому приятно лисьему выражению на умном лице.— Люблю здесь думать.— Проповеди составлять?— Иногда и проповеди составлять, — сказал «еще один подозрительный». — Отдыхать.«А чтоб тебя, — подумал я, — типично евангельский тип, который не переносит лжи и несправедливости».Многому недоброму научило и меня это дело: недоверию ко всем без исключения людям.— И ходы знать?— И ходы… Вы ужинали? Нет? Так пойдемте ко мне.…В плебании ксендзу принадлежало я не знаю сколько комнат. Мы сидели в одной, девственно белоснежной, с множеством разных статуй на стенах (в большинстве ярмарочных, гипсовых, как китайские божки, разрисованных в розовое и голубое, а порою и старых, деревянных, пострадавших от времени, давным давно нуждающихся в реставрации). А на столе была скатерть самобранка (ведь не сам Жихович приготовил все это и подал горячим на стол). Тут тебе и карп, запеченный в тесте, и травничек анисовый, и «утопленник», кипящий в масле (все старые белорусские кушанья, едва не из первой нашей поварской книги «Хозяйки литовской»), и «отведайте это варенье из стеблей аира, самая нижняя часть».И на все это гаргантюанство умильно глядел большой черно белый (а уши «страшно похожи на локоны Натальи Гончаровой с портрета Гау», как сказал ксендз) спаниель Ас.Ас по русски означает «ас», по белорусски — ничего, а по польски — «туз». Жихович положил ему на нос кусок сахара и приказал терпеть. Шагреневый кончик носа страдальчески морщился, из глаз чуть не текли слезы. И ксендз смилостивился:— Ас! Милиция!Пес подбросил сахар в воздух, поймал его и, поджав хвост, бросился под кровать.— Ну, а если и впрямь милиция? Что тогда? — рассмеялся я.— При нем? Нне ет… Ну ка, травничка.Ас вылез из под кровати и снова облизался.— Знаете, что мне пришло в голову? Из Шевченко.— Догадываюсь, — подумав, сказал ксендз. — Как дети на пасху хвастались, сидя на соломе. Одному отец чоботы справил, другой мать платок купила… «А менi хрещена мати лиштву вишивала» .— Правильно. «А я в попа обiдала, — сирiтка сказала» .— Ну, так почему «попу» и спустя сто лет с гаком не накормить «сиротку» обедом? Думаете, я не вижу, как вы на меня в «век ракет и атомов» глядите? Сквозь «ходы» и «тайны».— Я не гляжу.— То то же. И хотя оправдываться ни перед кем не хочу — перед вами почему то хочется. Чувствую что то…— Не надо оправдываться.Жихович задумался. Даже лицо его обвисло.— Особенной жертвы в этом моем поступке не было. Мне и до сих пор стыдно, что я поднес церкви негодный дар, но это правда — жертвы не было.Рука его гладила уши Аса.— Я был очень верующий. Больше, чем теперь. И в войну впервые влюбился. И — вещь почти несовместимая — был в подполье… Ее схватили, когда я утром пошел за сигаретами… Курите… После войны я стал ксендзом… Особой жертвы не было.…Я брел от него и думал, что в самом деле мы все отравлены войной. Возможно, безумны. Но откуда мне было знать, кто, как и что? Хотя бы и тот же ксендз Жихович.А вечер имел трагикомическую развязку. Довольно тяжелую и одновременно достаточно комичную. Я пришел в свою боковушку и завалился спать. Слишком рано. И даже во сне чувствовал, как у меня болит голова. Что то с нею в последнее время происходило. Все более тревожное и опасное.Сон был тоже тяжелый. Та самая галерея, на которой я тогда видел тени. Молодой, светловолосый мужчина (высокий, мощные мускулы, детские глаза, такие синие, какие редко бывают на этой земле). Молодая женщина, почему то очень похожая на Сташку.