Чёрный замок Ольшанский, ч.2

— Я не могу, — шелестела она. — Он выдал нас, выдал друзей, выдал тебя.— Не только выдал, — бросил он. — Присвоил все имущество восстания. Как ты могла когда то пойти с ним?— Я тогда не знала тебя. И я не знала, что он может…— Он может еще и получить от короля треть за выдачу друзей, этот знатник , — прозвучал глухой, но приятный голос. И я увидел, что к ним приближается сильный худой и высокий светловолосый человек.Тут я догадался, что это Гремислав Валюжинич, инициатор «удара в спину», жена Витовта Федоровича Ольшанского Ганна Гордислава и зодчий костела, башни которого, одетые лесами, уже возвышались над стенами.— Этот истинствовать не будет, — сказал Гремислав. — Для него есть две очины . Одну он продаст, но за вторую зубами будет держаться, глотки грызть за свои скойцы .— Родные, — сказал зодчий, — он все же откуда то знает о вас. И потому бегите. Пока не поздно. И возьмите с собой альмариюм с деньгами. Они не принадлежат ему. Они — людские, ваши. Тех, кто восстали. Бегите. Садитесь где нибудь на Немане на окрут — и куда нибудь в немцы. Потом вернетесь, когда снова придет ваше время, когда надо будет покупать оружие. Продажный род. Что предок Петро, который князя Слуцкого выдал, что этот.— Кони есть? — спросила женщина.— Есть кони, — сказал Гремислав. — Ключаюся с тобою, дойлид. Но столько ремней золота, столько камней, столько саженых тканей — разве их повезешь в саквах ?— Возьмите часть. Остальное припрячем здесь.— Я не хотел, — сказал Валюжинич. — Но зэлжил он самое наше белорусское имя.— И пусть останется ни с чем, — жестоко сказала женщина. — Без меня и без сокровищ. Таков пакон . И пускай нас оттуда достанет, акрутны , апаевы псарец . У него своя судба , у нас своя. А тебе, великий дойлид, благодарение от нас и от бога.— Будете благодарить, когда все окончится хорошо.…И вот уже падает на только что засыпанную яму огромный спиленный дуб (где я читал про такой способ захоронения сокровищ? — отмечает во сне подсознание), и вот уже и следа нет, и ночь вокруг.…И вот уже рвутся в ночь, прочь от стен замка диким лесом два всадника. У одного при бедре длинный меч, у второго, меньшего, корд . Исчезли.И вот худой человек поднимается по лесам башни костела. Стоит и глядит в сторону бескрайних лесов, где далеко далеко — Неман. И тут алчная растопыренная пятерня толкает его в спину, и в глазах недоумение… Стремительно приближается земля.И это уже как будто не он, а я падаю, как несколько лет назад со скалы на Карадаге (чудо и собственная сообразительность спасли тогда меня от неизбежного, — отмечает подсознание).Этого чудо не спасло. Я опять смотрю сверху. И он, отсюда маленький лежит на земле, как кукла… Опять я внизу. Над трупом стоит коренастый темноволосый человек. Узкие глаза. Жесткий прикус большого рта. Сребротканная чуга падает широкими складками. А напротив него довольно уже зрелая женщина в черном.Витовт Федорович Ольшанский и его сестра.— Положите в корсту, в мед, — горько говорит женщина. — И в Кладно к бальзамировщику.— Ты, может, и в костеле его положишь?— Не только положу, но и пижмом удостою. Он строил — ему и лежать.— Ну ясно, вы же размиловались. А то, что он справца того, что они добро мое растранжирили, что в зэшлом часе предок Петро добыл, что я добыл?— Изменой вы его добыли. Зэлжили имя белорусское, имя Ольшанских. И жаль мне только, что я в зэшлые часы не могла придушить его в колыбели. И тебя тоже. Потому что младшей была. И это наше общее владение, кого хочу, того и кладу. И контарфект над гробом его, бедного, безвременным повешу. И проусты над ним месяцами петь будут, чтобы возрадовалась его душенька.