Чёрный замок Ольшанский, ч.2

— Это какая же такая порода?— Это вандейский грифон, — сказал я. — Порода от «брака», так сказать, вандейских гончих с бретонскими грифонами (видишь, от них рыжей масти и у этого подпалины есть). Страшно злые. Для охоты на диких кабанов лучше не найдешь. Ну и на волка почти всегда первые…Сальвесь вдруг сел рядом со мной и вытащил сигарету.— Ну, а этот, эти — добрые к людям. И удивляюсь я, где это вы, лесник, и, по видимому, хороший егерь, две такие редкие породы добыли? В Минске мне встречать не доводилось.— Удалось чудом, — хозяин явно подобрел.— И в самом деле чудеса на колесах. Таких брудастых , как ваш Ветер, мне не доводилось видеть. А Вар! Это же стэг хоунд, или оленья гончая. В прошлом столетии даже Сабанеев Леонид Павлович (а он охоту и собак знал, как никто, и я скорее богу или себе самому не поверю, нежели ему) насчитывал в Англии — и только в Англии — всего двадцать стай, или свор, потому что каждая с одной сворки, с одного смычка спускается.— Ну, может, с тех пор развелись.— И то правда. Только вот слишком он рослый для стэг хоунда. Не повязали ли какого то там из его предков с гончей святого Губерта. Он злобный, а голос низкий, сильный?— Все это есть. А рост? — хозяин уже совсем оттаял. — Может, акселерация не только среди людей идет.— А где все же старик? — забеспокоился я.— Придет. С ним на этот «вечерний обход» всегда мой Горд ходит, ньюфаундленд. Даже притащит в случае чего.— Да у вас тут чистопородная псарня.— Да еще Джальма, легавая, выжла по нашему. — И вдруг вгляделся в меня. — А вы, случайно, не из легавых?— Случайно не из легавых… Мне правду об убийстве вашего Юльяна установить нужно. Уже слишком тесно связано оно с некоторыми темными делами. И в войну, и теперь.— А какая польза? Убийцу ведь повесили. Не помогли ему ни апелляции, ни кассации. Не на ком уже месть вымещать… Да и дед мало чего сможет вам рассказать. Совсем как малое дитя стал. И говорит — мало чего понять можно. А в войну ведь проводником у партизан был, хотя ему уже было под семьдесят. И дочь его, жена моя, партизанила. А дед уже и тогда был горем согнут да бедой бит. Теперь и того хуже… Да вот и он идет… Сами увидите.Садом в сопровождении двух собак к нам приближался очень высокий, хотя и немного сгорбленный, сильно худой и очень старый человек. Шел, волоча ноги, и глядел в никуда.Сел рядом с Сальвесем на ступеньку, не поздоровался, может, даже совсем не заметил чужого. Глядел в ночь выцветшими глазами. А совсем седые, вилообразные усы (ни дать ни взять перевернутая вверх ногами «ижица») оттеняли выпяченную, как от извечной обиды, нижнюю губу и небритый подбородок и спускались почти до середины груди.— Тут, батька, к тебе… насчет Юльяна… Человек хотел бы знать подробности.Старик сидел с каменным лицом.— Надо бы хоть что нибудь вспомнить, отец.— Все… все люди хорошие, — словно в трансе или в бреду тихо начал старик, — и вот такое. Юльян… сынок… Про жизнь твою думал… на смерть послал… Очень уж ласковый, года на четыре старше… И щербатый, как Юльян… двух передних… Лесничим аж в Цешин, под самые… чехи… Документы… Школа повшэхна… Триста злотых… В лесу… Застрелен… Револьвера нету… И старшая моя после этого чахла чахла да и умерла.И вдруг лицо его скривилось, словно от плача, хотя глаза оставались сухими.— Неправда, что сыпал, неправда, что выдавал… Не мог сынок… Убит сынок.