Чёрный замок Ольшанский, ч.2

— Тем более. Что можно спрятать в проходной и проезжей башне?Это, кажется, подействовало.— И что могли спрятать в давно замурованной башне люди Гиммлера и Розенберга, а также сам последний Ольшанский? Как они могли спрятать — вот что самое главное.— Да, наверное, в этом есть большой резон, — сказал ксендз.Вскоре они разошлись, девушки с Генкой куда то смылись (видимо, на танцы в Ольшанку), и мне пришлось провожать Сташку на ее раскоп, на Белую Гору.Молчали. Она шла легкой походкой. Наверное, вот так будет идти и прошагав пятьдесят километров. Настоящая, летучая походка бродяги. Точные — не налюбуешься — движения.— Что это ваш друг Змогитель так странно меряет расстояния: «Десять километров на наши деньги»? Что, своих мер не было?— Были. И вы это прекрасно знаете. Поначалу пеший и конный переход, потом, с одиннадцатого столетия и до восемнадцатого года, самая распространенная — верста. Что у нас, что в Польше, что в Московии. Только ведь повсюду название одно, а длина — разная. От полутысячи до тысячи саженей. А с конца XVIII столетия что то около тысячи шестидесяти метров. А у нас, в Белоруссии, до раздела вовсе две версты: малая — 789 саженей и большая — 1000 саженей.— А разве трудно перевести?— Ну вот, скажем, назначаю я вам встречу на границе первой и второй версты от Ольшан. А вы, бедняжка, и не знаете, или вам тысячу шестьдесят метров идти, или тысячу девятьсот сорок восемь.— А столбы верстовые?— «А извозчики тогда зачем?» — процитировал я.Мы рассмеялись. Потом она покосилась на меня своими «морскими» глазами и спросила:— А вы действительно назначили бы мне встречу? И где, в конце малой или в конце большой версты?— Назначил бы, если бы вам очень захотелось стать бедолагой.— Разве уж такой бедолагой?— Да вы присмотритесь ко мне получше.И тут я прикусил язык. Неандертальский пращур варяга рядом с этой ясной, как день, красотой, с этими черными бровями на уже загоревшем лице, с этими тяжелыми каштановыми, с глубинным золотистым отблеском волосами. Нет, это было фундаментальной глупостью. Больше не брякну ни слова. Не надо было и начинать.К счастью, нас догнали Ольшанский с Гончаренком. Какое то время нам было по пути.— Ну, как дела? — спросил председатель.— Да вот постепенно распутывается клубок, — неизвестно зачем пустил я пробный шар. — Но до конца все еще далеко.— Да, постепенно распутывается. Вот только спорим, во второй или в третьей от угла, — непонятно по какой причине второй раз за вечер «заложила» меня глупенькая Сташка.— А может, и не в них, — постарался я исправить положение.И тут неожиданное событие приостановило опасный разговор.Кто то неясный, неразличимый в темноте, бросился с дороги в кусты. Зашелестел олешник.— Кто бы это мог быть? — тихо спросил я.— А лукавый его знает, — ответил Гончаренок. — Может, парочка какая… А может… Лопотуха. Один нечистый всегда знает, откуда и куда его несет. Почему бы его не отправить куда надо? И присмотр, и режим, и еда.— И травма, — сказал Ольшанский.— Да ведь он хуже всякой травмы себе вредит. То ночует у бабки Настули — она его из жалости пускает. А то в какой нибудь башне замка. И не только, когда тепло. Околеет, а нам — отвечай.— Травма. — Сташка сдвинула свои черные брови.— Да он безвреден. Нам жаль его, — сказал Ольшанский.— Ерунда какая, — проворчал Гончаренок. — Безвредный сумасшедший… Вот молчит молчит, а потом — накинется. Что тогда? Ведь все может быть. Берегитесь.