Чёрный замок Ольшанский, ч.2

— На его глазах людей стреляли. Допускаю, что и родственников.— Эх, хлопцы, побаиваюсь я его, — вздохнул бухгалтер. — Если нападет, то я… собаку ударить не могу, а как же человека?.. Ну, ладно, нам сюда.— А нам сюда, — сказал я и повел Стасю к мостику через Ольшанку.Мостик этот скорее можно было назвать кладкой, поэтому мне пришлось взять спутницу под локоть. Я ощутил его остроту и тепло, ощутил, как рука выше сгиба покрылась гусиной кожей, то ли от волнения, то ли от холода. И понял, что назначил бы ей встречу хоть на краю света. Мне очень захотелось поцеловать ее и поплыть, поплыть куда то под этим звездным небом, над этой неширокой рекой, и сказать ей что то такое, чего ни разу не говорил ни один мужчина ни одной женщине. Мне показалось, что и она словно бы неуловимо льнет ко мне.Но я прикусил язык. Я не имел права. Я был на десять лет с гаком старше ее. По сравнению со мной, человеком, который много, — не слишком ли много? — пожил и так много видел, она была ребенком.«Девчина, что тебе во мне», — подумалось мне словами какого то старого предания.И потому я только постоял на краю городища; с грустью проследил глазами, как она, тонюсенькая тростинка, идет к костру, и поплелся обратно.

Вот так оно в тот вечер и случилось: заглянул мимоходом в глаза любви, может, той, которую ждал всю жизнь, и сам себе сказал: «Не надо. Не смей. Не порти жизни прекрасному человеку, который стоит лучшего». И сидел я потом на своем бревне завалинке, остервенело курил, смотрел в ночь и думал о Сташке, о том, такой ли она была, любовь, в старые времена. А может, она была более расчетливой? Или это у нас она такая, а у них была куда более мужественной и беззаветной?Наконец, кажется, задремал. Плыл синей синей, очень теплой рекой, что струилась меж золотых берегов. Кто то манил меня на этих берегах и исчезал, чтобы возникнуть снова, в другом месте. Я знал и не знал, кто это, потому что не видел лица.А потом повсюду была уже ярко синяя вода, а над головой такое же синее небо. Я лежал на спине, ощущая небо глазами, а воду спиной.И я был центром вселенной. А затем в этой вселенной снова возникло чье то лицо. И я, нисколько не удивившись, почему то сказал вслух:

Все зримое опять покроют воды,И божий лик изобразится в них!

— Спите? — Как сквозь туман, увидел я лицо Леонарда Жиховича.— Нет.Глаза ксендза словно навевали что то.— Это хорошо, — зловещим, как мне сквозь полусон показалось, голосом сказал он. — Думайте о людях, думайте о себе.И исчез. А мне вдруг так захотелось спать, что я едва добрался до кровати, и, словно в яму какую то, провалился в сон.Это снова был тот сон. Тот и не тот, продолжение того и как будто что то новое.Удар и падение, стремительное, с лесов, что вокруг шпиля костела. Ближе и ближе к земле. Красно зеленый, фосфорический, свет бьет в глаза, а потом — взрыв его. И тьма.Нет, это просто тьма ночи. Это ожили слова Змогителя о слухах про тот побег.И вот ночь, исполинские стволы деревьев, редкие звезды в редких просветах листвы, и кони, хрипя, рвут грудью воздух. Нет, ветер, почти ураган. Но кони устали, а за спиной все ближе и ближе лязг чужих, вражьих подков.И вот поляна, скупо освещенная бледно зеленым лунным светом. На ней, в дальнем ее конце, трех— или четырехгранные пирамиды из дикого, поросшего серо зеленым мхом камня.