Чёрный замок Ольшанский, ч.2

Где я их видел? Ага, у Бездонного озера под Слонимом и еще… и еще у тропинки, которой шел из Замшан в Темный Бор.Да, мы пробились, мы вырвались из вражеского кольца, но какой в этом толк, если они гонятся, наступая на пятки, а наши кони измучены, и уже вот вот погоня будет здесь. Конь Ганны, теперь уже навсегда моей Гордиславы, измучен меньше. Дальше она должна бежать одна, потому что теперь спасает уже две жизни. А я останусь прикрывать ее отход. На кого она похожа лицом под этим капюшоном? На Станиславу? На Сташку. На какую такую Сташку?— Скачи, Гануся. Ты легкая, твой конь не так изнемог… Лети!— Глупый… «И ложе, и мор, и радость, и хворь, и смерть одна на двоих».— Лети!Поздно. С трех сторон поляны выезжают из пущи всадники, обкладывают нас двоих. Человек сорок. Некоторые в цельнокованых латах, некоторые в колонтаря — железных, пластинами и кольцами, кое кто просто в кольчуге, двое или трое в ребристых, кованных полосами панцирях (из цельных шлемов сквозь щели виден только беспощадный блеск глаз). А вон трое в чешуйчатых восточных доспехах. Несколько воинов в карацановом снаряжении — тоже кольчужном, но каждое кольцо прикрыто сверху стальной чешуйкой. У некоторых тигровые шкуры на плечах (гусаров, что ли, одолжил князь в каком то ближайшем войсковом отделе, или, может, друзья гусары сами вызвались принять участие в поимке). Копья, сабли, чеканы . Словно на большую битву выехали, а не на ловлю двух обессиленных людей.В середине полумесяца — сам. Едет на вороном коне, укрытом карацановой попоной. Из под черного в золотые узоры кунтуша выглядывает шелковый узорчатый жупан. На голове шапочка меховая с голубым пером. Подпоясан радужной турецкой шалью. И никаких тебе лат.«Врешь, высокочтимый. Я знаю, под жупаном почти всегда у тебя кольчуга. Да и под шалью — поручусь — для верности металлический пояс».А лицо?! Упаси бог даже во сне увидеть такое подобие сатанинское. Лицо словно из меди литое, черные усы, черные, но уже с сединой волнистые волосы, рот твердый, глаза цвета стали, пронзительные. Губы кривятся, как две змейки.— Ну что, верная женушка? Что, невестник ? Удалась ли тебе твоя намова ? Хорошо ли тебе шло мое добро плюндровать ?— Краденое оно, твое добро, — я откидываю монашеский капюшон. — А что не краденое, так это Иудины деньги, цена проданных тобой друзей.Он приближается. Вороной топчет вереск, косит глазом и скалится, как дьявол.— Ну что же, — улыбается всадник. — Осмелился ты на жену, на добро мое куситися , так не обижайся теперь и на мой приговор. Что выберешь? Абешанне или недели две в уснияном квасе побудешь, чтобы шкура покрепче стала, а может, слепыми вас в паток отправить?— Помет ты, грязь, — отвечаю я.Он машет аршаку перчаткой.— Спешиться всем. — И вскидывает голову. — Ах, черт! Вот нюх у холеры. И откуда узнал, куда поскакали? Хитер, чертов лис.Только в следующее мгновение до меня донеслось далекое пение рогов. Затем между черными стволами исполинами кое где замелькали подвижные огненные блики. Приближались, наливались багрянцем, становились все ярче.А потом на поляну в сопровождении четырех латников с факелами в левой руке (правая у всех лежала или на шейке гаковницы или на рукояти сабли) выехал плотно сбитый, невысокий человек в простой, но очень, видимо, дорогой местной чуге, желтых кабтях и файновой, суконной, шапочке, окаймленной тонкой полоской меха. В руке короткий жезл, знак судьи.