Чёрный замок Ольшанский, ч.2

— А далее

стоп под знаком корабля, — безнадежно сказал я.— Восемь стоп под знаком корабля, — повторила она, посчитав по пальцам. — Н да, негусто.Мультан ковырял носком сапога землю.— Вот что, — проворчал он наконец. — Так ты тут ничего не найдешь. Я вот что сделаю. Я тебе внука своего младшего, Стасика, пришлю. Он настоящий Мультан. И он с Васильком Шубайло, другом своим, такие сорвиголовы, что весь замок с головы до пяток облазили. Может, они тебе чем то помогут.— Спасибо, дед. От детей в таких случаях действительно может быть больше пользы, чем от взрослых.— То то.— Что же, — спросил я у Стаси, — вы копать начнете? Но ведь еще сыро.— Пока будем готовиться. Настоящие работы начнем, когда учеников, у которых экзаменов нет, отпустят и когда немного подсохнет.— Шаблыка тут им помог, — сказал дед.— Да. Стоит копать. В случае чего и вам поможем. Заходите к нам.— Что же, буду рад.Мы стояли над откосом. Ветер веял со стороны замка, от небольшой реки. Справа и слева были видны пруды, и на одном из них игрушечная отсюда мельница. Было широко широко.— А городище это называется Белая Гора, — сказала она.— Да, Белая Гора, — повторил дед.До костела нам с дедом было по пути. Шли, болтали о том, о сем. От плебании нам под ноги бросился рыжий пес, помесь дворняги с ирландским сеттером. Прижав уши, начал ласково скулить.— Кундаль, Кундаль, — трепал его дед. — Гляди ты, какой жирный. Как мешок. Ну, скоро на охоту с тобой пойдем. Тогда сбросишь жир. Пойдем на охоту?Собака начала прыгать от радости.— Верите, наловчился, холера, чтоб он был здоров, рыбу ловить. Иногда такую здоровенную принесет. И не знаю, или он ныряет за ней, как водолаз, или еще как. Зайдите ко мне, — пригласил Мультан. — Поглядите на сторожку. Вот так здесь и ночую каждую ночь: жена, дети и внуки в хате, а я тут. Поэтому моя баба и запретила мне часто бриться… Ревнует, холера.Сторожка была самой необычной из сторожек, какие мне когда либо доводилось видеть. Целых две комнаты. И большие.— Здесь вход отдельный, — сказал дед. — Ни к селу, ни к городу он. Клира поубавилось, вот и отдали мне под сторожку. А вещей разных столько: все непригодное сюда сложили да еще из бывшего дворца собрали и принесли.Это было в самом деле так. В первой комнате — голландка, топчан, стол и табуретки, а кроме того, еще и поломанная фисгармония, кресло с высокой «бискупской» спинкой, старый буфет черного дерева (стекла в нем отсутствовали, и на полках виднелись кружки, стаканы, чайник, картофель и лук россыпью).Во второй комнате в углу лежали доски икон и рулоны иконных полотен, стоял стол на «орлиных» ножках (когти орлиной лапы сжимали шары, на которых стол и стоял) и пара кресел инвалидов.И в обеих комнатах на стенах висели портреты. Некоторые были порваны, некоторые потемнели до того, что на них почти невозможно было что нибудь рассмотреть. А посредине одного был круг расплавленной краски — видимо, ставили ведро с кипятком.Портреты были, может, и не очень художественные, но музейные. На некоторых виднелись латинские надписи или славянская вязь.— Ксендз сюда перетаскал. Что в хатах купил, что на чердаках нашел.— Дворец ведь сгорел.— Э, не так много в том дворце и добра было. Кое что успели вытащить.— Куда же оно подавалось?— А кто знает? Тут перед освобождением такое творилось… А потом, когда немцы удрали, а наши еще не пришли, было еще хуже.