Чёрный замок Ольшанский, ч.2

Двое корчились от боли, только пробуя — один вдохнуть, а второй выпрямиться, но оставались еще двое, они приближались, и я увидел, как в руке у того, кто отрезал мне путь, выскользнул из рукава и серебряной рыбкой блеснул в руке нож.— Бе ги!Но она не убегала, а я даже не мог повернуться, хотя слышал за спиной, уже близко, сиплое дыхание второго.И тут Сташка вдруг размахнулась, и какой то темный предмет пролетел в воздухе и трахнул того, второго, в затылок.Человек с ножом от неожиданности повернулся в сторону Сташки, и тогда я одним прыжком преодолел расстояние между нами и со всей силы ударил его в переносицу, послав одновременно правый кулак прямо ему под ложечку.Я перепрыгнул через него — почудилось мне или нет, что кепка у него была надета козырьком назад, — схватил девчину за руку и выдал такой класс бега, что олимпийский чемпион, посмотревши на это, запил бы, по меньшей мере, на месяц от огорчения.Только тут она закричала неожиданно сильным, отчаянным голосом. Да и я, слыша за собой шаги четвертого, вдруг заорал во все горло. И на поляне кто то закричал истошно, диким матом, исступленно и остервенело.И неожиданно с той стороны, куда мы бежали, нашим крикам ответил многоголосый крик и топот ног. В следующую минуту мы уже мчались обратно в окружении самое меньшее десяти человек.Свист долетел с поляны, и когда мы вырвались на нее, то услышали, уже где то далеко, только треск плетей ежевики и валежника под ногами убегавших.Гнаться за ними было глупо. Они, видимо, знали какие то проходимые стежки в этом болоте.Тех двоих, выведенных мной из строя, они, очевидно, с грехом пополам все же уволокли с собой. И это было понятно: узнав одного, можно было узнать всю шайку.— Кто такие? — спросил Шаблыка. — Кого нибудь узнал?— Нет. — Я почему то не сказал про лопотухинскую манеру носить кепку. Мало ли кто мог употреблять ее. Зачем из за одного только подозрения бросать тень на человека. — Не узнал.И вдруг я взорвался:— С ножом! Хотел жизнь мою взять, сволочь? А ты ее мне дал?.. Чем ты его стукнула по затылку, Сташка?— Туф… туфлей… Ни ничего больше не было…Тишина внезапно взорвалась таким хохотом, что я даже слегка испугался. А она вдруг заплакала, да так, что у меня словно оборвалось что то внутри. И… уронила голову мне на грудь. И это — я понял — было что то большее, чем просто слезы облегчения.— Как же… Как же они могли?Что мне оставалось делать? Я просто гладил ее по голове и говорил что то бессвязное, от чего она всхлипывала еще горестнее.— Ну, бедняга… Ну, бездольная, хорошая моя… Ну, перестань, перестань.— Ту флей, — захлебывался от смеха Змогитель. — Ну, сволочи, — перестав смеяться, произнес он сурово. — Доберемся мы до вас, зальем вам горячего сала с дерьмом за шкуру.— Змогитель урвитель, — пробубнил Шаблыка. — Хорошо, что все хорошо кончилось.Прибежал сильно запыхавшийся Гончаренок, и девчата с Белой Горы аж с визгом и без всякого ладу начали рассказывать о случившемся и ему.— Что? Удрали? — бессвязно спрашивал он. — С ножами? Вот быдло. Не может быть! Ах, сквер рнавцы.— Во всяком случае, хотя и не знаю… — мычал невразумительно Ольшанский. — Во всяком случае, разберемся…— И это у нас, — ахал Гончаренок.Генка Седун пригладил свои темные волнистые волосы и неожиданно резко сказал:— У вас, у вас. Как мог бы сказать один мой знакомый актер (вечно он леших играет, ведьм, словом, зовут его «заслуженная баба яга республики»), так он, услыхав про здешние события, сказал бы: «А что касается морали, то на нее в лесу начхали…»