Чёрный замок Ольшанский, ч.2

— Нет, не могу.— Тогда хоть отдохните. («Боже, на кого же из кондотьеров он похож?») Месяца два на море. Вода, солнце, воздух. И никаких мыслей. Вы просто переутомились с этими вашими историческими поисками. И вот что скажу я вам: вы, конечно, думаете, что это чепуха…Взгляд у него был пронзительный:— Предупреждаю, это очень страшно. И, чтобы вы знали это и не манкировали своим здоровьем, чтобы лечились, — поедемте завтра со мной. Посмотрите, что это такое. Ну и обследования некоторые проведем. Это слишком важная штука, здоровье, а разум — единственно стоящая вещь. Однако мы этого не ценим.— Хорошо, — скорее чтобы отделаться, сказал я.Немного отдохнув, я решил зайти к Хилинскому и почти не удивился, что эти два взрослых человека (он и Щука) сидят в полутьме и рассматривают с помощью эпидиаскопа слайды.— Садись, сейчас кончим, — сказал Адам.Слайды были из «моих» мест. Кладно. Дорога на Ольшаны. Замок. Костел.— Где это вы их настрогали? — спросил я, когда зажгли свет.— Да уже года два, как снял, — сказал Хилинский, и я не поверил ему, потому что на слайде у ворот замка не было охранной доски.«Ой, крутишь ты что то, Адам Петрович», — только и подумал я.Когда на столе появился кофе и то, что к кофе, часом питательное, а часом и не очень, и мы употребили и тэго и другего (или овэго?), как говорят братья поляки, Щука попросил рассказать новости.Я рассказал. На этот раз ничего не скрывая: и о моих ночных кошмарах, и о разговоре возле дома лесника, и о вчерашнем нападении на болотине. Видимо, раздражение прорывалось в моем голосе, потому что Щука вдруг сказал:— Ты что, считаешь, что мы тут «Гав, гав!» ловим? Ладно, ладно, не сердись… Та ак, начинает припекать. А единой концепции пока нет. Уехал бы ты оттуда, парень.— Еще чего?! — возмутился я. — Кто то виноват, а уезжать должен я. У вас нет концепции, а я отвечай.— Концепции нет. Зато, как я понимаю, подозрительных много.— Вот и попытались бы наиболее подозрительных ограничить в действии. А то дойдет до этих ваших, как их — пистолетов, револьверов, тогда поздно будет.— Бывает, доходит и до пистолетов.Щука раздражал меня. Раздражало и это двойное его хобби: читать детективы и издеваться над ними, и еще знать назубок все, какое есть и было на земле, огнестрельное личное оружие. Аж до шестиствольного (вертелись дула, а не барабан) револьвера бельгийской системы «Мариетт» производства 1837 г. И потому я был несправедлив:— Револьверы… А вы умеете с ними обращаться?Он покосился на меня:— Не сомневайтесь.— Тогда ничего, а то, бывает, пальнет, сам не думая.— Зато вы много думаете. И плачете: «Ох, курицу убили», — неожиданно сухо процедил Хилинский. — А я не плачу. Но зато я знаю другое. Курице, может, пока и нужно быть зажаренной, а вот относительно твоего «ограничения в действиях», так я знаю и скажу, что ограничивать не нужно, что человеку ни в коем случае не нужно сидеть в тюрьме, пускай себе даже несколько дней.— И таким?— А если уж сел — это несчастье. И наш общий позор.— Ну ладно, хватит вам, — сказал Щука. — Я, собственно, ожидал тебя вот зачем.Он вырвал из блокнота небольшой листок бумаги:— Это тебе адрес и телефон Ярослава Мирошевского. Бывший прокуратор в Кладно. Но я не помню уже, то ли он, окружной прокуратор, занимал в 1939 году, на процессе Крыштофа Высоцкого, кресло обвинителя, то ли уступил это место своему вице прокуратору… Так что он и без архива все равно должен кое что помнить.