Чёрный замок Ольшанский, ч.2

Я не мог больше смотреть в глаза этим людям и взмолился о пощаде.И вот мы мчались обратно, постепенно въезжая в поздние весенние сумерки.— Ну, — сказал лекарь, — теперь вы сами видели это отчаяние. И чтобы не дойти самому до такого, оставьте все свои занятия, перестаньте думать обо всем и уезжайте куда нибудь на море, в горы, в степь. Остерегайтесь иллюзий.— Хорошая иллюзия, если я сам видел тени на галерее и все другое… Это что, необъективное впечатление?Он улыбнулся красивым ртом:— Средневековые колдуньи, чтобы «летать», натирались мазью. В ее состав входил аконит. Он создавал вполне «объективное» ощущение полета. Однако же вы не будете опровергать, что это была чисто субъективная иллюзия.— А это что, тоже субъективная иллюзия, когда мои бумаги пару раз были переворошены?— А вы не могли сделать этого сами… гм… в возбужденном состоянии?— Клянусь вам, что во время этих «иллюзий» я с места не мог сдвинуться. Был словно прикованный. Все мускулы одеревенели… Чем рассуждать, вы бы мне что нибудь дельное посоветовали.Я сказал это, пожалуй, слишком пылко. И не удивительно: меня таки испугали те круги Дантова ада, через которые он меня сегодня провел.— Советы? Ну, не пить. Вы много пьете?— Немного и довольно редко.— Курить… Лучше всего… Обязательно бросьте курить.— Ну, вы уж слишком многого требуете.— Может быть. К тому же курение в вашем случае, может, и не очень вредит. Лучше, конечно, бросить, если хватит воли. Просто было бы замечательно, если бы бросили. Но я тут плохой советчик, да и требовать не имею права. Сам дымлю, как паровоз. С войны. С фронта. Ну, может, немного меньше курите. Наконец, это не самая большая беда. Главное — оставить дела, чтобы вокруг были только солнце, зелень, свежий воздух, покой. Тогда и дымить можно. Немного.Поставив машину, мы шли домой.— Что, Герард, — спросил Пахольчика врач, — как наше условие?— Вынужден повиниться. Не достал, и какое то время, наверное, не будет. Перебои.— А, ладно, — махнул рукой Лыгановский. — Покурим что нибудь другое.…Мы подымались к себе. На площадке, где была квартира врача, встретили Хилинского, который спускался вниз.— День добрый панству. А где это вы, Космич, пропадали целый день? Компания? Женщины?— Компания у меня была nie wielka, ale bardzo porzadna , — ответил я словами не очень пристойного польского анекдота.— Ксендз? Органист?— Нет, те в Ольшанке…— Неужели остальные из этого анекдота?— Да нет…Я готов был брякнуть что то правдивое про события этого дня. Но тут, дай бог ему здоровья, меня выручил Лыгановский. И в самом деле, если клиент не желает беречь врачебную тайну, то это — хочешь не хочешь — должен делать за него сам врач. Даже наступая дураку на язык.— Он не скажет, — встрял Лыгановский. — Бывают случаи, когда надо держать язык за зубами. На мой взгляд, он сегодня целовался с чужой женой.— Боже мой! — вздохнул Хилинский. — И все это происходит в правовом государстве.Помолчали.— Хотя теперь пошли мужчины сплошь, как из анекдота: «Ваша цель что? Поцеловать мою жену? Ну, так окончив свое дело, вы можете уйти…» Словом, Антон, если ты говоришь, что рыба там хорошо ловится, то я, может, на днях заеду к тебе. Остановиться есть где?— Этого добра хватает.— А знаете, — сказал Лыгановский, — может, и я подскочу на денек другой. Скопилось несколько отгулов. И так опротивел город. Жара. Ноги в асфальте вязнут. А там ведь — конец мая.