Чёрный замок Ольшанский, ч.2

— Большой ножик, — заметил он. — Все есть.— Все. Даже, видите, приспособление для вытаскивания гильз из казенника. Охотничий нож.— И ногти можно постричь. Ну хорошо, пошли. До Ольшан недалеко, но все веселее вдвоем.«Зачем ты к лесу перся? Мало тебе было придорожного кювета, чтобы еще через него прыгать да месить вспаханное поле? Наконец, не мое это дело. А дорога действительно будет короче, если идти вдвоем».— Какие дела привели вас сюда, Антон Глебович?— Буду обследовать замок. Любопытная история связана с ним.— Новая?— Да нет, очень старая. Темная история тут триста с лишним лет назад произошла.— А кому дело до трехсотлетней истории? — рассмеялся он, явно удивленный.— Мне.— Ну, разве что вам. А тут и недавних хватает. Вы бы Шаблыку порасспросили о подполье, о гестапо.— Спрошу и об этом. Не мне, так другим пригодится. Тем, что для новой истории живут.— Кгм……Обратно я возвращался новой дорогой. В одном месте мне показалось, что в поле за канавой как будто что то темнеется, я шагнул туда, но не рассчитал и зачерпнул воды выше одного голенища.Нет, это просто лежал кусок бревна.— Тьфу ты, черт! — выругался я.Я подходил уже к Ольшанке, справа от меня неясно виднелись деревья и, темнее ночи, черный силуэт замка. И вдруг я остановился. Резко, как будто неожиданно наткнулся грудью на что то острое.В одной из башен замка горел огонь.Маленький, он в этой тьме казался розово синим. И когда я сделал несколько шагов вперед, — исчез. А когда я повернул назад — загорелся снова.«Что такое? Кому понадобилось зажигать огонь в этой темной, мертвой, как гроб, — нет, более мертвой, чем гроб, — хоромине?»…Во мраке, в заброшенной, давно мертвой башне ровно и зловеще горел огонь. И нельзя было не думать, откуда он и почему горит.Остро и одиноко горел в ночи огонь……Мария Семеновна была все еще в слезах. Я вздохнул, понимая, что придется снова идти в ночь, третьей дорогой. Снял сапоги.— Дайте, хозяюшка, сухие портянки.Бог, видимо, услышал мои молитвы. Едва я успел обуть сапоги, как во дворе послышался гул мотора, по окнам пробежал свет от фар, в сенцах раздался топот, а потом дверь распахнулась и на пороге встали фигуры Ничипора Ольшанского и Рыгора Шаблыки, которые вели под руки бренные останки того, что было пару часов тому назад Миколой Чесевичем Зелепущенком, а по прозвищу Вечеркой. Он был мокрый с ног до головы и едва вязал лыко. А за этой троицей шел учитель белорусского языка Михась Иванович Змогитель и только что не переставлял руками «покойничку» ноги.— Вот, — сказал он, — в кювете нашли.Хозяйка ахнула, заплакала, в этот раз от радости, и бросилась разувать хозяина, снимать с него плащ, пиджак, брюки.Общими усилиями мы взвалили его на лежанку, и Мария Семеновна бросилась искать какой то спиртовой настой, растереть незадачливого муженька.— Женушка, ты ж мне лучше глотку этим разотри, — бубнил Вечерка.— Дам, дам. А боже мой. Спасибо вам, люди добрые, что живого ж хотя привезли.Я посмеивался. Эта незлобивость напомнила мне первую сельскую свадьбу, на которой я присутствовал. Поспать меня тогда отвели в соседнюю хату. Я лежал, а в ушах все еще однотонно гудело одно и то же:

А на сером конеВ яб ло киЕдет в Зосенькин дворМи теч ка.

Утром, когда я проснулся, в печи пылал огонь, хозяйка ставила в нее горшки. И тут открылась дверь, и два хлопца внесли в хату третьего. Один нес ноги, второй голову (не плечи, а именно голову), а средина свисала самостоятельно и покачивалась, словно гамак. И тогда хозяйка всплеснула руками и совсем без злости, а только с безграничным удивлением протянула: