Чёрный замок Ольшанский, ч.2

Нечто, которое приближалось, материализовалось на пороге и ступило в комнату. Это нечто имело вообще то человеческое подобие. Только шеи не было. Затылок полого переходил в аппрофигиальные концы ключиц, в плечи. И глаз не было, и рта. Просто на этих местах были небольшие углубления. Потому что существо от затылка до стоп было покрыто белой и толстой, как лишайник, длиной сантиметров в семь шерстью.Существо приближалось в неподвижном воздухе, и портреты переводили полные страха глаза с него на меня.…И тут я словно разорвал невидимые цепи на руках и ногах, вскочил, прыгнул и, каким то чудом миновав его, бросился в дверь. Ноги не хотели бежать, и тогда я начал делать прыжки. Так, как это всегда бывает во сне, когда нет сил убежать от погони.…Конь передо мною. Я взвился на него, не опершись ни ногой на стремя, ни руками на загривок.Чудо произошло, что ли? Но уже не было замка, костела, плебании. Была та поляна, на которой вынужден был отпустить нас Витовт Ольшанский, и Сташка, да нет, Ганна, рядом, и запутывание следов, подсознательное предчувствие нами чего то недоброго.Такое больное, такое тревожное предчувствие какой то неминуемой, неотвратимой, неясной беды.Кони бешено мчат. Убиться насмерть, но не свернуть. Вот вот уже будет река, и челны, и путь к Неману, а там — к свободе.Вот и челны. Однако их что то слишком много.Не те челны.И, отгораживая нас от челнов, от серебряной чешуи на воде, вытянулся ровной линией конный аршак. Второй конный аршак.Посланный по воде пересечь нам путь. Сразу посланный по воде, без блуждания в чащобе и запутывания следов.Тускло отсвечивают при лунном свете стальные и посеребренные латы. Подняты забрала и лица всех в тени, и потому кажутся слепыми или спящими. Свисают со шлемов султаны, волосяные, гривами, и из перьев.Вырезные поводья отпущены. Ртутный блеск на наконечниках длинных копий, на саблях, на булавах и боевых молотах клевцах.Теперь уже не убежишь. Приближается цепь всадников.— Ну вот. Судьба не была милостивой к нам.…И тут же какое то каменное строение, и в него бросают разного размера тюки, мешки, ящики. Они соскальзывают куда то вниз, как киль по просаленному желобу, когда корабль или ладью спускают на воду. И ночь. Ночь потемневшая: потому что луна вот вот скроется. А вокруг нас с Гордиславой десяток воинов и Витовт Ольшанский на вороном коне.— Ну вот, паны радцы , — обращается он к воинам, — вот паны райцы. Обойдемся без раженья , без судьи и подсудка , без провста , без подскарбия, чтобы тот возвращенные сокровища считал. Пусть вот полежит с ними, пока тут с проверкой этот крятун, вран этот, Станкевич, будет торчать.Он указывает воинам на нас:— Совлеките с них ризы .Одежда падает к нашим ногам, в траву.— Что, умет? Встретились все же. Ничего, защитник ваш спит. Ой, крепко сонное вино. А вас? Вас я таким напою, что в свое время навеки уснете. Воры и крадла.— Замолчи ты, воряга, воропрят, — отвечает Валюжинич моими устами. — Предал твой пращур Слуцкого, ограбил и князьев тех, и короля. И ты весь в него. Меня и друзей моих продал, обобрал короля. Так что не хайлал бы ты. Что то ты ущипливый больно. Вот за тую ущипливость, за насмешку над нами, за вороватость так тебя будут щипать щипцами да клещами, что мясо с костей полетит. Злодейству твоему свидетелей много, а главный — бог.Он усмехается страшновато:— Ты не надейся меня так раздразнить, чтобы я тебя на быструю да легкую смерть отправил, да еще и столмаха позвал бы, чтобы он вам погребательную колесницу да гробы сразу смастерил. Не будет этого. Вспомните вы у меня еще прошлогоднюю мякину.