Чёрный замок Ольшанский, ч.3

Я взял Сташку за руку, и тут меня затрясло. Так, что я боялся произнести даже слово, чтобы оно не прорвалось рыданиями облегчения. Не за себя, можете мне поверить.— Ты не сожалеешь о сегодняшнем дне? — шепотом спросила она.— Нет. Кто то сказал: «Я не знал, как выглядит мой родной дом, пока не вышел за его стены. Я не знал, что такое счастье, пока не прошел безднами беды…» Я не сожалею о сегодняшнем дне.И, однако, мне довелось под конец пожалеть о нем.Возле дома навстречу мне бросился Мультан.— Слава богу, живы. Слава богу, хоть вы живы. Потому что троих в один день…У меня сжалось сердце.— Кто?— Вечерка сегодня вытаскивал шнур возле Дубовой Чепы (черт его знает, чего он всегда его среди этих пней ставит) и вытащил…— Лопотуха?— Он. Милиция увезла уже. Наверное, упал в темноте с крутого обрыва. Виском о пень или о мореный дуб — вон сколько их там торчит у берега. И готов!Я вспомнил достойного жалости, безобидного человека страдальца, его беззащитное «мальчик, не надо» и как он пытался напугать меня, чтобы не шлялся у замка, не посягал на «его дом». Вспомнил свои подозрения и представил последнее стеклышко из калейдоскопа: тело утопленника.И тут я понял, что я — осел.

ГЛАВА VII. О жизненной необходимости основательного изучения старославянской грамматики и алфавита, о без пяти минут докторах наук, которые тоже бывают ослами, и одной помощи, пришедшей непоправимо поздно

Мы сидели с Хилинским на берегу заводи, там, где впадала в нее Ольшанка. Очень широкая в этом месте заводь исходила паром, над ней стояли маленькие и редкие столбы тумана, чуть подсвеченные новорожденным солнцем.Рыбачили. Вернее, удил один он, изредка подсекая то плотвичку, то небольшого голавля. Уже десятка два рыбок плавали в его ведерке, временами начиная беспричинно, как по команде, громко всплескивать.— Все ясно, — сказал он, выслушав меня. — Ясно, что Лопотуха должен был погибнуть после врачебного заключения Лыгановского. Кто то испугался, что к нему вернется психическое равновесие.— Из тех, кто присутствовал тогда?— Почему? Каждый из них мог рассказать об этом кому либо из родных или знакомых.— Лыгановский таки уехал.— Да. Он сказал: «Если каждое мое слово в этом чудесном и высокоморальном крае будет приводить к таким результатам, то мне лучше исчезнуть. И пусть они здесь живут согласно своим обычаям и нравам. Мне до них теперь, что Кутузову до Англии».— А что было Кутузову до Англии?— Ну, когда мы слишком уж носились да цацкались с новой союзницей, так он сказал «пфуй» и императору и такой политике, добавил что то в смысле: «А по мне так хоть сейчас же провались этот остров — я бы и не охнул».— Д да а, а гуманностью тут фельдмаршал не отличился.— И все же я никого из присутствовавших тогда не могу заподозрить, не вижу также, кого связывало бы прошлое с этим несчастным.— Мы еще очень мало знаем. И потому не можем предвидеть и предотвратить поступки этого или этих. И ты прав: могли кому то и рассказать.— «Предотвратить». А тут из за нашего незнания гибнут и гибнут люди. Вы не погибли вчера только чудом.— Думаешь, искусственный, подстроенный обвал?— А то как же. Обвалился кусок стены там, где ломали. И тут же к сотрясению добавилась сила, приложенная к плитам.Подсек. На этот раз вытащил окунька.— Брось, — неожиданно попросил он. — Не твое это дело. Это начинает становиться очень опасным. В следующий раз все может закончиться не так удачно. А тут еще твое нервное состояние. Всякий может сказать, что делом занимался псих. Не будет доверия.