Чёрный замок Ольшанский, ч.3

Дыхание трав увядающих тает,Сочится туман над стальною водой.В низине, где замок почиет седой,Последняя фея сейчас умирает.

Эта лощина — последний уголок их когда то безграничного царства. Эти еле видные, тускло мерцающие камни — их поверженные троны. Троны в лощине, в которой густо настоялась их тревога, бездомность и обреченность. Их последняя безнадежность в мертвой пустоте бездуховности. И единственное живое — живое ли? — существо в этом мире заброшенности и хмурой Печаля.Нет, я не был здесь единственным живым существом. Передо мной как раз на том месте, где тропинка ныряла в узкую расселину, чтобы метров через десять вырваться на простор, возвышалась очень высокая тень человека.Эта тень подняла руку и медленно опустила ее. Все это творилось в полном молчании, которое обещало очень недоброе.Я оглянулся — еще одна тень блокировала второй выход, тот, через который я забрел в эту ловушку.А я ведь все уже понял, я знал и мог предвидеть это. Но я, ослепленный своим счастьем, смирил, заглушил, удушил свои предчувствия, не дал им воли.И теперь расплачивался.— Вы кто? — прикидываясь вполне безмятежным, спросил я.Он молчал. И вдруг на темном пятне лица возникла тусклая белая подкова — неизвестный улыбался.— Впрочем, можете и молчать. Я знаю и так.Их позы красноречивее всех слов говорили о том, что этому моему знанию я и обязан этой ночной встречей и что она не может окончиться для меня добром. Потому что моего молчания о том, что я знал, нельзя было купить, но его можно было добыть, повстречав вот так на узкой стежке, перекрыв все пути. Они и повстречали. И это была не первая их попытка добыть молчание такой ценой.— Здорово, Гончаренок, — сказал я, покосившись на того, что подходил сзади. — И ты здорово живешь, Высоцкий. Что, покой очертенел любителю «тихой жизни»?— Ну, здорово, — это процедил наконец первые слова Высоцкий. — Доброй ночи, Космич.— Вряд ли она будет добрая.— И здесь ты не ошибаешься, — с ленивым спокойствием сказал он.— Напрасно вы задумали, хлопцы. Напрасно начали. Мое молчание уже ничего не стоит. Я нарушил его. И если со мной что то случится — те люди сделают свои выводы. И на этот раз они колебаться себе не позволят. Медлить не будут.— А нам и не надо. Это не купля молчания, — отозвался Гончаренок. — И даже не месть. Просто итоги подбиваем. Ты свое дело сделал, привел нас до тобой же открытого тайника. А уж вскрыть его — тут нам целиком хватит твоего молчания до утра. Это для нас оно будет — до утра. Для тебя оно будет — на неопределенное время. Даже если рассчитывать на трубу архангела.— Для вас она тоже затрубит, — ответил я. — Даже быстрее, чем надеетесь.— Это мы, как говорят, еще поживем увидим, — сказал Игнась.— Ну так что, — предложил я, — присядем да поговорим.— Тянешь? — спросил Гончаренок. — Выторговываешь пару минут? Не поможет.— Нет, не тяну. Просто постараемся утолить ваше и мое любопытство. Взаимно. Ведь интересно ж, правда, как работали наши головы?— Твоя скоро работать не будет, — сказал Гончаренок.— Брось, — прервал его Высоцкий, — и в самом деле любопытно. А времени у нас хватит, даже многовато будет. Нужное нам можно легко и перепрятать. Остальное нехай хоть сгорит.— А то, что нужно не тебе и не мне?— Может, и найдется. А может и сгореть, хрен с ним. В самом деле, давайте присядем да тихо мирно поговорим.